Издательство "Европа" выпустило книгу "Победители и проигравшие. Местные выборы 11 октября" под редакцией президента Фонда эффективной политики, члена Общественной палаты Российской Федерации Глеба Павловского. Как сообщает пресс-служба Центризбиркома РФ, книга посвящена анализу итогов осеннего единого дня голосования.

Выборы 11 октября 2009 года, по мнению авторов, можно назвать модельными в том политическом смысле, который они несут: в возросшем значении муниципальных и региональных избирательных кампаний, в повышении ответственности всех партий, в борьбе за результат и за интерпретацию результата.

В предисловии к изданию член ЦИК России Игорь Борисов отметил, что демократия должна последовательно совершенствоваться в интересах защиты прав каждого человека. Об этом, в частности, свидетельствует последовательное развитие российской избирательной системы. "Реформирование российской избирательной системы продолжается с развитием нашего общества. Мы никогда не забываем, что избирательная система может быть эффективной лишь в той мере, в какой она опирается и соответствует демократической культуре населения", - подчеркнул Игорь Борисов.

Книга Нобелевского лауреата Пола Кругмана "Кредо либерала" представляет собой компендиум политических взглядов американского экономиста. Заглавие книги обыгрывает манифест бывшего кандидата в президенты США от Республиканской партии

Барри Голдуотера "Кредо консерватора", ставший одной из главных настольных книг американской консервативной революции. "Кредо либерала" тоже претендует на то, чтобы быть программным политическим текстом, который, как надеется автор, станет руководством к действию для адептов новой, уже либеральной революции.

Кругман не собирается быть беспристрастным. В "Кредо либерала" он предстает не как наделенный высокими регалиями рафинированный академический экономист, а как ученый, ставший политиком, который жонглирует экономическими тезисами для достижения желаемого политического эффекта. При этом сам автор искренне уверен в том, что любое его политическое заявление если не доказуемо научно, то, по крайней мере, верно на уровне представлений здравого смысла о справедливом и должном. Такая позиция становится более понятной, когда читаешь признание Кругмана, что политика важнее экономики и что экономика в конечном счете есть производная политики.

Не случайно критики диагностировали в книге отсутствие экономической теории, тенденциозный, опять-таки в свете политических взглядов автора, подбор фактов и свели ее содержание к пропаганде выкачивания денег из богатых, потому что заслуженный ученый Пол Кругман убежден в справедливости такой экономической политики. Рецепция "Кредо либерала" в Америке была очень "партийной". Прогрессивные либералы, занимающие крайне левый фланг Демократической партии, приняли ее, как и желал автор, в качестве программного труда, рассказывающего о том, как надо политически правильно понимать американскую историю последних 130 лет и как следует действовать дальше, в случае победы на выборах прогрессивного движения. Республиканцы увидели в ней крайне пристрастный идеологический памфлет, который полностью отказывает современному консерватизму в здравом смысле. Умеренные либералы, в свою очередь, отнеслись c большой осторожностью. Так, например, рецензия Дэвида Кеннеди в родной для Кругмана газете The New York Times была более чем сдержанной на похвалы. Причина - в политическом радикализме Нобелевского лауреата. Кругман-политик уже давно вызывает симпатии только у радикалов.

Радикализм проявляется в том, что главной задачей книги становится не столько формулирование позитивной прогрессивной программы для Демократической партии, сколько полное интеллектуальное уничтожение американского консерватизма. Для Кругмана современный американский консерватизм, берущий политические истоки от Голдуотера, Никсона и Рейгана, просто не имеет права на существование. Он настойчиво убеждает своего читателя, что консерватизм в Америке равнозначен расизму и авторитаризму, в то время как прогрессивный либерализм (который парадоксальным образом становится по-настоящему консервативным, отстаивая послевоенное государство всеобщего благосостояния) отстаивает демократические и социальные гарантии в интересах большинства.

Для Кругмана есть только одна партия с правильной политической позицией. Быть либералом означает быть прогрессистом, быть прогрессистом - голосовать за Демократическую партию. Про республиканцев он пишет, что "американская плутократия" оказалась достаточно богатой, чтобы купить себе собственную партию. "Великая старая партия" контролируется богачами через горстку религиозных и экономических радикалов и проводит политику в интересах богатых американцев, обманывая большинство избирателей и играя на их расистских комплексах.

Читатель, знакомый с произведениями классиков марксизма-ленинизма и стилем газеты "Правда" советских времен, должен быть готов к тому, что обнаружит у Кругмана множество стилистических и аргументативных сходств. В свою очередь, для читателя сколько-нибудь знакомого с реалиями американской политики и тем, какое место в ней занимают воззрения Пола Кругмана, показательная порка консерватизма превращается в анамнез политической радикализации и "партийности" самого автора. Книга поучительна в том смысле, как, выдавая позицию оппонента за пример крайнего радикализма и оторванности от реальности, можно самому стать радикалом, который выстраивает для себя альтернативную реальность с четко прочерченными границами добра и зла, и потом выдавать эту картину за голос здравого смысла.

Прежде чем приступать к содержанию книги, нужно оговориться о значении слова "либерал". Либералами в американской политике называют представителей прогрессивного движения, выступающих за масштабное перераспределение богатства через высокие прогрессивные налоги, за большие государственные расходы, сильные профсоюзы и построение государства всеобщего благосостояния. Герои Кругмана - Кейнс как экономический теоретик и Франклин Рузвельт как политический практик Нового курса, создавшего американскую, незавершенную социального государства.

В "Кредо либерала" свои политические взгляды Кругман представляет через либеральную интерпретацию американской истории, начиная с 1870 года и до наших дней. Если кратко описать цикл, который прошла Америка, то неравенство в распределении доходов сменило послевоенное равенство, ставшее результатом войны и Нового курса. На смену этому относительному равенству пришла эпоха нового неравенства, которая, в свою очередь, стала результатом консервативной революции. Экономический цикл четко соответствует политическому. Автор пишет, что "в американской истории последних десятилетий заметны две тенденции, графически представимые в виде парабол: в экономике - переход от экстремального неравенства к относительному равенству и обратно, в политике - от крайней поляризации к сотрудничеству и вспять. Развитие обеих тенденций происходило параллельно: золотой век материального равенства в целом совпал с периодом политического сотрудничества".

Эпоха до Нового курса называется автором долгим "позолоченным веком". В этот период Америку отличало большое неравенство в распределении доходов. Страной управляла "плутократия" из крупных промышленников и банкиров. Наличие значительного разрыва в доходах в "позолоченный век" автор подтверждает, обращаясь к точно известному числу сверхбогатых американцев. Число миллиардеров в 1900 году составляло 22 человека, в 1925 - 32, в 1957 - 16, в 1968 - 13, в 2008 - 160. Главным отличием "долгого позолоченного века" от современной эпохи неравенства является то, что от экономического роста тогда выигрывали все классы общества. Вместе с богатыми росло и благосостояние всех остальных граждан.

Новый курс и Вторая мировая война стали причиной сокращения разрыва в доходах в 1920 - 1940-х годах, что привело к наступлению золотого века американской истории в 1950-х. Прогрессивное налогообложение и мощные государственные социальные программы практически уничтожили сверхбогатых американцев и создали общество процветающего среднего класса. Помимо относительного равенства, эта эпоха отличалась политическим компромиссом. Позиции республиканцев и демократов мало отличались друг от друга. Экономический успех общества среднего класса не оставил республиканцам ничего иного, как смириться с достижениями Нового курса. Америка стала центристской страной, в которой республиканцы в лице Эйзенхауэра и отчасти Никсона правили, как либералы.

Выравнивание доходов продолжалось более 30 лет и сопровождалось бурным экономическим ростом. Этот факт позволяет Кругману прийти к выводу, что справедливая социальная политика совместима с сильным экономическим ростом. Проблемы у общества среднего класса начались в 1960-х, в годы "неблагополучного процветания". Несмотря на то что бурный экономический подъем продолжался все 1960-е, в 1966 году 71 % американцев посчитал, что страна движется в неправильном направлении. У американцев появилось стойкое ощущение распада общества. Причина состояла в смешении разнообразных факторов. Популярность демократов подкосила проблема гражданских прав, неожиданный для них рост преступности, вылившийся в городские бунты, и неприятие "молчаливым большинством" новой контркультуры.

Электоральные успехи демократической партии были обусловлены существованием сложной коалиции из профсоюзов с Севера, левых интеллектуалов и бедного Юга, который был заинтересован в щедрой финансовой помощи от федерального правительства. В обмен на поддержку либеральной политики демократы были готовы мириться с сегрегацией на Юге. По словам Кругмана, южане также поддерживали демократов, потому что были разозлены на республиканца Линкольна. После подписания президентом Джонсоном Акта о гражданских правах демократы начали постепенно утрачивать позиции на Юге. Кругман называет и другую причину: южане перестали одобрять расширение социальной помощи, так как большинство ее получателей в южных штатах были черными.

С 1957 по 1970 годы преступность в США выросла втрое. Кругман настаивает, что "мы почти не знаем, отчего она вообще растет или падает". Города вдруг стали опасными. Взрыв преступности оказался полностью неожиданным для либералов, поскольку "пошли прахом их надежды на то, что социальная справедливость будет вознаграждена добропорядочным поведением членов общества". Рост преступности автор все же предлагает объяснять демографией: в городах промышленного севера оказалось много молодых мужчин, прежде всего чернокожих, которые вдруг столкнулись с тем, что промышленность эмигрировала в пригороды вместе со значительным белым населением. Государство помогло им пособиями, а не работой. Консерватор здесь мог бы возразить, что государственные пособия, приближающиеся к уровню минимальной зарплаты, дестимулировали их на поиск работы и отъезд из депрессивных городов. Но в кругмановской реальности виновным в том, что чернокожие в городах устраивать бунты, оказывается расизм (белые не помогли с поиском работы и провоцировали чернокожих), а не социальная политика государства. Как результат, в головах белых избирателей преступность и бунты ассоциировались с ростом социальных расходов.

Падение реальных доходов американцев наблюдалось с 1970-х и совпало по времени с началом краха профсоюзного движения - одного из фундаментов демократической коалиции. При этом Кругман лишь мельком говорит о тяжелом экономическом кризисе конца 1970-х, о стагфляции, которая не вписывалась в классическое кейнсианство. С 1980-х годов намечается новая тенденция к углублению неравенства. Так, во время послевоенного подъема прирост реального дохода типичной американской семьи был равен 2,7 %, а после 1980 - 0,7 %. Экономический подъем 1980-х, по мнению автора, не сопровождался улучшением жизни большинства американцев. Согласно Кругману, бум рейганомики был полностью иллюзорен: богатые богатели все больше, а средний класс догонял их все меньше. Произошло и углубление поляризации в политике. Впервом десятилетии XXI века неравенство в доходах стало столь же велико, как и в 1920-е годы, а политическая поляризация обострилась как никогда прежде.

Причины роста неравенства лежат в политике, а не в экономике. Кругман выступает против убеждения, согласно которому причинно-следственная зависимость прослеживается от экономики к политике: например, будто технологические факторы и глобализация стали объективными причинами роста неравенства. Причинно-следственная связь носит обратный характер: "усугубление неравенства было обусловлено главным образом ростом политической поляризации". Политика играет решающую роль как в стимулировании равенства, так и в стимулировании неравенства: и то и то всегда является политическим выбором. В основе неравенства лежат институты и правовые нормы, которые изменяются под действием политической воли. Средний класс является целиком искусственным, рукотворным образованием. Своему существованию он обязан Новому курсу, а не действию стихийных рыночных сил или технологических революций. Напротив, для стихийных сил рынка характерно порождение неравенства, а не равенства. Свободный рынок может создавать много богатства, но не может "правильно" это богатство распределять, чтобы сделать общество справедливым. А поэтому, если рыночная экономика будет предоставлена самой себе, она не создаст средний класс.

Новой эпохе неравенства предшествовали политические решения Республиканской партии, полный контроль над которой в 1970-х установили радикальные консерваторы, "вознамерившиеся свергнуть достижения Нового курса". Консерваторы снизили ставки налогообложения наиболее высоких доходов, сократили социальные программы и подавили профсоюзы. Кругман указывает, что новое консервативное движение в принципе недемократично, поскольку действовало только в интересах богатого меньшинства. Главной проблемой тогда становится объяснение того, как партия, выражающая интересы меньшинства, смогла завоевать голоса большинства. "Как консерваторы смогли выиграть выборы, проводя политику, которая вредна для большей части людей, в те времена, когда процветание сделало средний класс таким сильным, каким он не был никогда в истории страны?" - вопрошает автор.

Кругман дает простой ответ. Помимо денег и различных махинаций, за успехами республиканцев стоит расизм. Расовая проблема - причина поворота от государства всеобщего благосостояния: она стоит за стремлением консерваторов отменить достижения экономической политики равенства. Расизм для Кругмана оказывается универсальным объясняющим конструктом. Американская история отягощена длительным опытом рабства, который сказывается до сих пор. Большинство поддерживает республиканцев (то есть голосует против своих экономических интересов, выступая за снижение налогов для сверхбогатых), потому что оно либо одурачено пропагандой правых, либо состоит из латентных расистов. Материально неблагополучный сторонник Республиканской партии - либо жертва пропаганды, либо расист.

Республиканцы смогли создать свою сложную коалицию. Ее столпы - мораль, свободный рынок и расизм, которые, согласно Кругману, пытаются разрушить демократию с разных сторон. Религиозные моралисты сделали так, чтобы человек смог возвыситься над своими материальными интересами и посмотреть на реальность сквозь призму культурных войн. Расисты говорили о том, что основной выигрыш от социального государства получают меньшинства. Сторонники свободного рынка апеллировали к тому, что от снижения налогов и дерегулирования выиграют все. Демократы же предстали в республиканской пропаганде как далекие от простого народа элитисты, сторонники абортов, атеисты и симпатизирующие меньшинствам.

В завершение книги Кругман формулирует программу для современного прогрессивного движения, которое должно возглавить Демократическая партия. Основная цель движения - завершение политики Нового курса или, как говорит Кругман, современный Новый курс. Такая политика приведет к уничтожению консервативного движения и сплочению граждан вокруг Демократической партии. Первостепенная задача на этом пути - создание всеобщей и общедоступной системы здравоохранения. Для выравнивания доходов и для финансирования системы здравоохранения необходимо ввести высокие прогрессивные налоги. Однако, добавляет Кругман, для последующей активной социальной политики, которая неизбежно последует за реформой системы здравоохранения, придется обложить высокими налогами не только сверхбогатых, но и сам средний класс - большинство, в интересах которого в конечном счете проводится вся политика государства всеобщего благосостояния. Средний класс нужно обложить высокими налогами в его же интересах, чтобы обеспечить больше социальной защиты в будущем, уверяет Кругман, приводя пример Европы.

Кругмановский экскурс в американскую историю позволяет сделать ряд более интересных выводов относительно предпосылок его рассуждений. Для американского экономиста демократия - это система, в которой большинство получает право решать все, в том числе, отнимать ли деньги и собственность у меньшинства или нет. Если большинство ограничивается в таком праве, то это, согласно Кругману, равноценно авторитаризму. Права собственности в такой картине мира вторичны по отношению к правам большинства. Большинство имеет право, руководствуясь логикой справедливости (то есть представлением о том, что большинство принимает решения, а не меньшинство), отнять собственность у меньшинства. Все это подкрепляется убеждением в том, что такая справедливость может быть экономически эффективной. Таким образом, в кругмановской демократии права индивидов растворяются, их заменяет логика справедливого действия большинства. Общество не может быть справедливым, если права богатого индивида ценятся так же, как права менее богатого большинства. Такая демократия рискует превратиться в систему, в которой права нестабильны и меняются вместе с подушевым доходом. С другой стороны, взгляды Кругмана на демократию отличаются крайним элитизмом. Она не может без прогрессивного правительства, которое направляют правильные экономисты, разделяющие правильные, кейнсианские, макроэкономические концепции.

Логика рассуждений американского экономиста наводит на мысль, что с его точки зрения невозможно, чтобы консерваторы искренне разделяли бы свои представления о справедливом обществе - столь же искренне, как и Кругман свои. Для него люди просто не могут действовать против своих экономических интересов, если их хорошо понимают. Экономические интересы граждан состоят в том, чтобы большинство перераспределяло доходы в свою пользу. Бедный должен хотеть высоких налогов для богатых. В противном случае он не понимает своих экономических интересов. Кроме экономических интересов, все остальные становятся ирреальными. При этом Кругман считает, что экономические интересы могут поддаваться искажению посредством политики, которая опять-таки исходит из экономических интересов. Люди не могут искренне верить в свободное общество, в котором правительство ограничено, налоги низкие, успешные получают вознаграждение за свои успехи, а собственность является фундаментальным институтом. Более того, они не голосуют за политиков-атеистов, представителей нетрадиционной сексуальной ориентации, цветных, сторонников абортов, потому что одурачены республиканской пропагандой, отвлекающей их от своих интересов, и только поэтому. Культурные противостояния и конфликты не имеют смысла. Кругман с легкостью отвергает стремление людей, не желающих всевластия государственной бюрократии, жить в обществе с минимальным государством. Для него они - опасные радикалы и марионетки в руках крупных корпораций. Парадоксально, но в такой логике люди вообще не могут хотеть свободы как возможности защититься от принуждения со стороны других. Они могут только хотеть принуждать других платить высокие налоги в своих интересах. Однако если вы не верите в то, что другие могут иметь убеждения, выходящие за пределы их экономических интересов, фундамент ваших собственных убеждений оказывается под вопросом. Несмотря на то что уничтожение консерватизма, затеянное Кругманом, похоже местами на карикатуру, "Кредо либерала" - очень показательная работа по современному американскому левому либерализму, со всем набором присущих ему недостатков, комплексов и страхов.

Издательство "Европа" выпустило книгу "Победители и проигравшие. Местные выборы 11 октября" под редакцией президента Фонда эффективной политики, члена Общественной палаты Российской Федерации Глеба Павловского, посвященную анализу итогов осеннего единого дня голосования. Об этом сообщает сегодня, 5 декабря, пресс-служба ЦИК России.

Выборы 11 октября 2009 года, по мнению авторов, можно назвать модельными в том политическом смысле, который они несут: в возросшем значении муниципальных и региональных избирательных кампаний, в повышении ответственности всех партий, в борьбе за результат и за интерпретацию результата.

В предисловии к изданию член ЦИК России Игорь Борисов отметил, что демократия должна последовательно совершенствоваться в интересах защиты прав каждого человека. Об этом, в частности, свидетельствует последовательное развитие российской избирательной системы.

"Реформирование российской избирательной системы продолжается с развитием нашего общества. Мы никогда не забываем, что избирательная система может быть эффективной лишь в той мере, в какой она опирается и соответствует демократической культуре населения", - подчеркнул И. Борисов.

Как это ни удивительно, хотя экономика как наука сегодня чрезвычайно влиятельна, хороших экономистов, констатируют многие эксперты, не так много. А тех, кто способен выразить свои мысли в интересной и доступной форме, стать властителем дум, еще меньше. Один из таких экономистов - Пол Кругман, профессор Принстонского университета, публицист, лауреат Нобелевской премии по экономике 2008 года.

К слову сказать, решение о присуждении этой премии известному экономическому публицисту "New York Times" было воспринято многими неоднозначно. Нобелевский комитет обвиняли в излишней ангажированности, а само решение дать премию Кругману, записному оппоненту администрации Буша, называли чисто политическим. Но дело было не только в оппозиции новоиспеченного лауреата руководству Белого дома и Федеральной резервной системы. Кругман - один из немногих известных экономистов, которые в условиях господства монетаризма исповедует кейнсианские взгляды, настаивая на том, что государство ради блага своих граждан должно вмешиваться в экономику и не довольствоваться ролью "ночного сторожа". Книга Пола Кругмана "Кредо либерала", только что вышедшая на русском языке в издательстве "Европа", как раз посвящена обоснованию этого долженствования на практике.

Фигурирование в названии книги слова "либерал" не должно вводить читателя в заблуждение. Американского либерала в Европе причислили бы, скорее, к лагерю умеренных социал-демократов. Либерал американский, в отличие от европейского, выступает за экономическую активность государства с целью обеспечения более справедливого распределения доходов, но в то же время чаще всего одобрительно относится к процессам глобализации и свободы торговли.

Впрочем, в мировоззрении американского либерала преобладает еще одна черта, которая делает его непохожим на европейских коллег, - негативное отношение к наследию Джорджа Буша-младшего. Именно Буш, по мнению американских либералов, реализуя политику экономического неолиберализма (то есть по-американски -антилиберализма), по сути дела, окончательно свернул все достижения "Нового курса" Франклина Рузвельта, ликвидировав те зачаточные формы "государства благосостояния", которые еще как-то сохранялись после правления Рейгана и Клинтона.

"Кредо либерала" не только критика бушизма, но и развернутое исследование логики американской истории XX века, движение которой, с точки зрения Кругмана, происходит спиралевидно. В центре спирали - "Новый курс" Рузвельта, благодаря которому Соединенные Штаты Америки превратились в мирового гегемона. Соответственно, первая треть XX столетия - эпоха формирования условий его реализации; вторая треть - эра развития политики "Нового курса", осуществление заложенных в нем потенций; наконец, последняя треть - период отказа от социальных программ, создание которых было инициировано в рамках "Нового курса", и возвращение структуры американской экономики к реалиям столетней давности.

Свертывание политики "Нового курса", а следовательно, изгнание государства из экономики, привело, как считает Кругман, к гибели "среднего класса" в США. Средний класс фактически был порождением государства, причем того, которое выполняло функцию перераспределения богатства. И теперь, когда государство лишили рычагов давления на крупный бизнес, средний класс, претендовавший быть гегемоном в демократическом государстве, по сути дела, обречен на исчезновение. И, само собой разумеется, исчезновение среднего класса ведет к усилению неравенства в обществе, к поляризации социальных слоев, будущим потрясениям и неурядицам.

Однако негативных последствий увеличения неравенства, уверяет нас Кругман, можно избежать. Но для этого необходимо возродить политику "Нового курса" и двигаться по пути создания "государства благосостояния" по европейскому образцу. Только так США смогут избежать участи стать к середине столетия страной экономического апартеида и остаться в глазах миллионов страной равных возможностей.

Если "Киндер-сюрприз", по мнению Славоя Жижека, представляет собой древнегреческую вазу сегодня, то сама его книга - это пресловутое "шоколадное" слабительное, к тому же с просроченным сроком годности. Возможно, "окончательный, собирательный образ всей истории Запада будет таким: древние греки преподносят богам в вазе пластмассовую игрушку из "Киндер-сюрприза" [1]. А, возможно, это будет шоколадное слабительное американцев, которое так позабавило самого Жижека. Тогда, безусловно, это целительное снадобье в вазе должны преподнести древним богам верные ленинцы, - иначе образ истории рассыплется.

Впрочем, "вмещающая пустота" "Киндер-сюрприза" тоже не осталась без внимания представителя бывшей Югославии на страницах его последней книги "Кукла и карлик: христианство между ересью и бунтом". Забавно, введение книги, - "тихое", внешне как бы не уверенное в своих силах, напоминает известный прием Гитлера-оратора: серое, еле слышное начало, которое в считанные минуты взрывается и сметает энергией исступленного порыва, взрыва искрометного кокетства.

Карл Маркс кокетничал языком Гегеля в "Капитале". Его последователь из Словении, перефразируя немецкого марксиста начала XX столетия Вальтера Беньямина, кокетливо называет диалектический материализм карликом перед куклой теологии. Это еретическое кокетство или бунтарская поза. А может быть наоборот. В этом нет и тени предубеждения по отношению именно к самому Славою Жижеку: похоже, все интеллектуальное сообщество Европы давно кокетничает, словно позируя, перед объективом истории. Этой анемичной истории, страдающей от запора. Восхищаясь религией, мы не преклоняем перед ней колени, - перефразирует Жижек классика немецкой философии: "Сегодня мы живем, испытывая описанный Гегелем конфликт, который сейчас даже острее, чем тот, который испытывали современники самого Гегеля" [2]. Но все, что пока находит современность, или все, что истории, то есть самим себе предлагает сообщество, как есть - тот самый продукт, который вызывает запоры, - пресную остроту интеллектуальной болтовни.

В центре внимания исследования Славоя Жижека как будто Святой Павел и судьбы современного христианства, и в этом он не отстает от собратьев по интеллектуальному промыслу. Легендарный апостол - давно желанный гость философии, включая и представителей марксизма, того же Алена Бадью. Страсть, с которой отписались интеллектуалы по поводу святого, похоже, имеет совершенно земные основания и "плотские" намерения - только что закончился год Святого Павла, объявленный Римской католической церковью. На протяжении этого года "в римской базилике святого Павла ежедневно можно было получить индульгенцию (освобождение от временного наказания за грехи, в которых грешник уже покаялся и вина за которые уже прощена в таинстве исповеди) при обычных условиях: исповедь, Святое Причастие и молитва за Святейшего Отца, а также избавление от привязанности к определённому греху" [3]. К счастью, философия не попадает в разряд грехов. И потому "индульгенций" - без всяких покаяний и причастий, но в различной валюте за все написанные тексты об Апостоле было выдано немало.

"Что сделал Павел?" - вопрошает Славой Жижек, предваряя свое повествование-к-индульгенции. Конечно, можно было бы ответить совсем просто: он подарил устойчивый спрос на книги о собственной персоне всему интеллектуальному сообществу Европы. Но у Жижека, разумеется, "иное" мнение:

"Подвешенная вера" современных интеллектуалов не дает покоя "словенскому карлику". Но в противоположность "воскрешению иудейского Иисуса" или блужданиям между иудаизмом, Кабаллой, супермаркетами, буддизмом и защитой окружающей среды, он провозглашает радикально иную задачу: "Воскресить настоящего Иисуса из мистифицированной христианской традиции Иисуса (как) Христа" [4]. Для чего? Автор будто бы бросает дежурную фразу, смысл которой до боли знаком советским интеллектуалам времен СССР: "Без ясного понимания того, что только точным знанием культуры, созданной всем развитием человечества, только переработкой ее можно строить пролетарскую культуру - без такого понимания нам этой задачи не разрешить" [5].

Следуя "революционной" логике самого Жижека, можно было бы обвинить "интеллигибельных индивидов" в неискренней любви к Апостолу и даже в предательстве! То есть в том же самом, в чем Жижек обвиняет самого Святого Павла: "Нельзя не заметить, как глубоко и чудовищно он безразличен к Иисусу, как к живому человеку (к Иисусу, который еще не Христос, до-пасхальному Иисусу, Иисусу Евангелий)" [6]. Но нельзя не признать, что апостол Павел совершил настоящий подвиг, воссоединив христиан, превратив христианство-в-становлении в христианство-установленное.

Но не просто воссоединение: разумеется, читая Павла в иудейской традиции, можно увидеть христианство-в-становлении, как сумел увидеть его датский философ Серен Кьеркегор. Но что помогло Апостолу "сформулировать базовые догматы, поднять христианство от иудейской секты до уровня универсальной религии"? И здесь на сцену выступает неповторимый Славой Жижек, устанавливающий точный диагноз: "Удостоверившись в смерти и воскресении Иисуса, Павел приступает к своему истинному ленинизму - к организации новой партии, которая называется христианским сообществом".

И здесь "структурная гомология" двух книг Жижека "13 опытов о Ленине" и "Куклы и карлика" берет на себя верховенство сверхзадачи исследования. Кто знаком с первым произведением, без труда увидит, что называется: переписанные страницы и знакомые интеллектуальные повороты, разумеется, пронизанные психоанализом Лакана и обильными цитатами из Гегеля. Но об этом "ленинизме" представителя Словении стоит написать особо!

Славой Жижек ловко спасается под маской Владимира Ленина так же, как спасаются десятки и сотни других интеллектуалов под ликами других истлевших мумий или текстов. Несбывшаяся "титаническая" судьба. Несыгранная историческая роль. Отсюда - непреодолимый разрыв в мире духа самого постсоциалистического карлика. Его исступленное разочарование и потому неизбывно рождаемая претензия на энергичный полагающий жест рождения нового сообщества из разрыва, в котором распята современность. Рождения любого сообщества: психоаналитиков Словении, рабочего класса или "пост-постмодернистов" новой Европы. Впрочем, современность с ее движением к новому реализму вместо коммуникативного "жеста" предпочла бы молчаливые и энергичные "действия", лишенные ненужной патетики и экзальтации 1960-х годов, тем более - социалистической революции в России.

Но что же остается делать всем нам, рожденным в эпоху небытия тоталитаризма - сонном застое социалистической системы конца века, - вот скрытый вопрос вопросов книги "Кукла и карлик". Пользоваться шоколадным слабительным общества потребления?! "Я слаб, чтобы видна была сила Господа". Это означает, когда я слаб и смешон, когда надо мной издеваются и смеются, я тождественен Христу, над которым издевались и смеялись, - Христу, высшему божественному шуту, лишенному всякого величия и достоинства" [7]. Мы слабы, чтобы было видна наше тождественность Христу, то есть наше бессилие?

Мы слабы и ничему и никому не тождественны - только самим себе. "Извечный павлианский вопрос, - надрывно восклицает Жижек. - Кто сегодня действительно жив? Что если мы "действительно живы" только тогда, когда мы вовлечены в бурную деятельность, которая выводит нас за рамки "просто жизни" [8]. Увы, он прав: нас давно не удовлетворяет метафизика сонного присутствия, поскольку само присутствие превратилось в небытие присутствующих, независимо от того, к какому лагерю когда-то принадлежали: социалистическому или капиталистическому. Но кроме этой нехитрой истины нам нужна правда, для начала - о самих себе, а не слабительное.

Наша "нацеленная на выживание "пост-метафизическая" позиция Последних людей завершается зрелищем анемичной жизни, которая влачится словно тень" [9]. Чего же стоит тогда упоение "мессианством", пророчествами, предреканием того, что вот-вот неизбежно свершится, что затмит все мыслимые и немыслимые пируэты постмодернизма, включая глобальные финансовые кризисы? Чего стоят громовые раскаты сарказма, критики идеологий, глобализации и продуктов, содержащих ГМО? Чего стоят осознание и неистребимая вера в собственное предназначение?! Мессианство, "исступленные" пророчества превращаются в пустые тексты в сетях междисциплинарной и поликультурной болтовни.

Иисус Христос не возвещал, тем более не метал громы и молнии! Он был. Он ходил среди них, говорил с ними. Он не кормил с рук неведомую вечность и будущую вечную жизнь, он совершил божественный поступок - пришел, он был не обещанной сказкой, он был пророчески реален и деятелен даже в самом распятии.

Так же как был реален Ленин в Петрограде 1917 года. Не просто реален, но сокрушительно реален, и так же, как Апостол Павел был далек от круга 12/13 Апостолов. Павел не подавал соль Иисусу на Тайной Вечере, не отрекался от него, как Петр, и не продавал в приступе необъятной вселенской любви/скорби, как Иуда. Будущий вождь пролетариата был малоизвестным русским эмигрантом, вне круга российских марксистов и руководителей партии в отечестве. Тем самым эмигрантом, который, пробравшись в столицу империи, действительно повернул ход истории. Над которым смеялись соратники в 1917 году! Но который, - сделал то, зачем пришел в революционный Петроград!

Он - СДЕЛАЛ!

Настолько же реален, насколько может быть реально "имя этой неотъемлемой от человека чрезмерности, его экс-тимного ядра, чудовищного избытка, - того, что вслед за несчастным Понтием Пилатом, одним из немногих этических героев Библии (другой, безусловно, Иуда), можно назвать только ecce homo" [10]? Что за вязкая, чудовищная смесь после почти ленинской непримиримости и решительности? Да никакие языковые красивости не сотворят самого человека! Тем более не заменят человеческого решительного и энергичного действия.

Вот этот факт реальности поступков и исторических действий конкретных, живых, действительных людей, которая давно "прошла и стала былью", совершенно не дает покоя интеллектуалам, прежде всего - Славою Жижеку. Вот почему не диалектический материализм - карлик, но сам Славой Жижек и все мы - "великие" карлики пост-социалистического мира у подножия свергнутого кумира и бесповоротно сдохшей собственной истории.

Мы отброшены назад и словно застряли между иудейским мессианством и действительностью поступка Иисуса Христа. Нам нет опоры в нашем веке. Нам нечем прикрыть собственную нищету духа, - только древностью. Но разве Деррида "не отбросил все положительное, онтологическое содержание мессианства, не сохранив ничего, кроме чистой формы мессианского обещания, а следующим шагом должен стать отказ и от самой этой формы?" [11]. В этом обращении к французскому философу Жаку Деррида Жижек, разумеется, стремится постигнуть не философию, не деконструкцию. Он скорее, будто извиняется перед покойным так, словно стремится подтвердить, что он-то мог бы подать ему соль во время последней трапезы. Разумеется, должен быть отказ от формы: от аналитики в духе Гегеля гей-порки (философской?!), соседствующей с размышлениями вроде: "Можно ли утверждать в не оскорбительной форме, что Холокост - ничто, по сравнению с катастрофой забвения бытия?" [12]. Не в гей-порке, и не в оскорблении Холокоста дело.

Как избежать философской истерики по-поводу не сбывающейся истории, - что если истеричка-философия "действительно жива, благодаря чрезмерному провоцированию своего существования?" [13] Как отказаться от приевшегося мессианства из глубин общества потребления без возможности, а, самое главное, - реальной потребности действовать?

"В каком-то смысле можно действительно утверждать, что сегодня мы действительно приближаемся к "скончанию века" Однако вопрос: "Когда обычное время попадет в мессианское завихрение?" вводит в заблуждение - невозможно вывести наступление мессианской эпохи из "объективного анализа исторического процесса" [14]. А, значит, и о роли личности, о роли субъективного фактора в переломные моменты истории говорить невозможно. И вывести ее, и уж тем более, - подтвердить собственным примером нельзя.

Можно только негодовать, когда знакомые (!) во время домашних праздников (!) часто набрасываются (!) "с провокационными вопросами вроде: "Что ты, философ, можешь поведать мне о чашке кофе, которую я сейчас пью?". Или о Киндер-сюрпризе, который мы только что подарили твоим детям.

Св. Павел, Ленин, Славой Жижек и "Киндер-сюрприз".

"Sic transit gloria mundi" - "Так проходит мирская слава"!

Да где же находится тот революционный красный Петроград, куда нужно и должно стремиться, не думая ни о чем, кроме - ДЕЙСТВИЯ? Его просто нет. Нет и НИКОГДА не будет.

Есть, отчего рвать и метать! Есть, отчего отбрасывать Холокост перед катастрофой забвения не-бытия, забвения революции, вздымающей мироздание!

Возможно, этот страх перед забвением - действительно героический поступок, который предстоит совершить христианству: "Чтобы спасти свое сокровище, оно должно принести себя в жертву, как это сделал Христос, которому пришлось умереть, чтобы возникло христианство". Как это сделал Святой Павел. Как это сделал Владимир Ленин. Так будто бы завершается работа Славоя Жижека, в которой он воскресил Иисуса Христа с помощью Святого Павла, утверждая "сильный тезис": ядро христианства "доступно исключительно для материалистического подхода - и, наоборот, - для того, чтобы стать настоящим диалектическим материалистом, надо пройти через христианский опыт" [15].

Так будто бы и не Владимир Ленин на III съезде РКСМ перед молодым поколением, а сам Славой Жижек на трибуне объединенной Европы завершает выступление на презентации "Куклы и карлика": "Было бы ошибочно думать так, что достаточно усвоить коммунистические лозунги, выводы коммунистической науки, не усвоив себе той суммы знаний, последствием которых является сам коммунизм. Образцом того, как появился коммунизм из суммы человеческих знаний, является марксизм!" [16].

Но "еще более опасным было бы, если бы мы начали усваивать только коммунистические лозунги!" [17]. А что же теперь остается делать "материалистическому подходу", философии в целом, чтобы возникла философия, точнее, - новый мир нового человеческого сообщества? Что же остается делать самому Славою Жижеку, все нам, строгим последователям веры-к-действию во славу преображающей революции? Кому должно принести себя в жертву современное сообщество, в том числе, разумеется, - философия, и, прежде всего - мы сами, "революционные практики", в каком виде будет возможна эта "жертва"? О каком воскресении "настоящего Иисуса из мистифицированной христианской традиции Иисуса (как) Христа" для принесения его же в жертву может идти речь? О каком воскрешении ленинского марксизма можно мечтать?

Впрочем, в молчании вместо ответов на собственные вопросы мы не одиноки: "Умерла ли философия вчера, после Гегеля или Маркса, Ницше или Хайдеггера, - и должна ли она еще скитаться в поисках смысла собственной смерти?... Это - по своему происхождению и хотя бы однажды - проблемы, поставленные перед философией как проблемы, которые она не в состоянии разрешить. Возможно, что это даже не философские вопросы, что они уже не относятся к философии" [18]. Это не относится уже даже к автору: Жака Деррида нет. Он прошел и стал былью. Остались только "Призраки Маркса", Интернационал интеллектуалов, "Дар смерти" и много-много текстов, ускользавших даже от самого Деррида. Да, осталась "деконструкция" - тень теней великих революций и битв.

Де-конструкция. Само-ирония, Само-пародия. Сарказм и ерничанье перед зеркалом. Мелочность и принципы, которые легко вписываются в любой существующий порядок. И сытость "хлебом единым".

Все.

Как заявил Бенедикт XVI во время закрытия Всемирного года Павла, посвященного 2000-летию апостола, гробница Святого Павла может действительно содержать останки "Апостола язычников".

Мавзолей в Москве действительно содержит останки одного из самых великих революционеров.

"Гробница" интеллектуального сообщества ХХ века не содержит даже языческих останков.

Только киндер-сюрпризы текстов и потерянных голов.

Рецензия на книгу: Эдуард Шеварднадзе. "Когда рухнул железный занавес". М.: Издательство "Европа", 2009.

Книжное (leteha)