Таинственный остров. Таблица периодических пространственных элементов

Александр Люсый

При иначе сложившихся в стране и мире условиях Ленин мог бы стать одаренным предпринимателем, нэпманом для самого себя, подобно социалисту-предшественнику Роберту Оуэну. А филологу-античнику Вадиму Цымбурскому (1957-2009) не пришлось бы заниматься политологией, переходящей в геополитику. Последняя, составленная самим автором, но увидевшая свет уже после его смерти книга фиксирует точку этого перехода. Предложив ранее основополагающую научную метафору 'Остров Россия', в рецензируемой книге автор прослушивает, как терапевт сердце, текущие ритмы сжатия/расширения этого Острова, пристрастно обозревая заодно и дальнейшую жизнь самой этой, запущенной в общее пользование метафоры.

При этом текущая геополитика в целом схвачена ученым как донаучная алхимия, чья паранаучность языка обусловлена дорациональными по происхождению географическими смыслообразами, на которых строилась пропаганда стратегий вроде борьбы Континента с Океаном. Но ведь и эпохальных 'заказов' на вневременные метагеографические мотивации нет, без чего получится не связная история геополитической мысли, а разве что 'размазня' пространственного подхода при анализе политических процессов.

Впрочем, и для самого Цымбурского геополитика - не наука в принципе. Это сейчас скорее тип мобилизационного политического проектирования, преследующий три главные цели: '1) внушить элитам и народам отождествление с неким 'географическим организмом', изображенным моделью; 2) заразить их сознание некой 'жизненной проблемой' этого 'организма', которую несет в себе модель; 3) увлечь их волю тем решением этой проблемы, которое модель подсказывает своей образной структурой'. Это 'форма внесения в мир политической воли, а не научная дисциплина, живущая процедурами верификации, самоопровержений'.

Отсюда закономерный вывод, что для геополитики важны не столько алхимические донаучные или научные (в духе атомизирующей физики), сколько химически функциональные образы. 'Лозунг 'Россия - европейская держава' геостратегически обессмыслен, а 'Россия - Евразия' не дает никаких ориентировок, кроме стимула к чисто словесным авантюрам вроде 'последнего броска на Юг'. Апелляции к межеумочности России на предполагаемом 'пути из англичан в японцы' лишь указывают на заключенную в географическом положении возможность. Каковая, однако, пока еще никогда не реализовывалась в истории, так как основные связи Евро-Атлантики и великих приокеанских платформ Азии всегда в прошлом осуществлялись в обход России, касается ли это транспортного транзита или области идей (даже марксизм Япония узнала независимо от русских). И сегодня положение 'между двумя океанами' (или, точнее, 'между двумя очагами экономической мощи') - 'образ, вовсе не утверждающий за нами непременно какую-либо прочную мировую функцию, но больше способный сигнализировать об опасности расползания России'.

Как глобус ни крути, но опорным паттерном в осмыслении ритмов сжатия и расширения и связанного с последним 'похищения Европы' остаются атрибуты островного государства. 'Остров Россия', поясняет Цымбурский, это не изоляционистская крепость. Автор, по его словам, 'выводил' (!) эту модель 'для осмысления ряда духовных и политических коллизий, пережитых в XVIII-XX веках сообществом по эту сторону Лимитрофа' (еще один ключевой термин, определяющий сухопутную 'заводь', охватывающую постулируемый Остров с юга).

Во введении к книге 'Speak, Memory', имеющем характер авторского геополитического завещания, автор относит свою работу 'к роду цивилизационного психоанализа', имея в виду окружающие фантазмы 'возвращения в Европу' или 'бредовые образования' типа тезиса Дугина насчет выстраивания 'другой Европы - России будущего', где историческая Россия сводится до забытой периферии. Но если его и можно охарактеризовать как геополитического Фрейда, то - с бородой Менделеева. Исходя из знаний о базисных векторах человеческого опыта, вторичности 'недорациональных', по М. Веберу (будь то ценностно-рациональных, аффективных или традиционных), типов действий по отношению к базисным универсалиям опыта, Цымбурский высказывает возможность 'менделеевской таблицы' массовидных реакций на идеологически закрепленные клише. Геополитика, утверждает автор в статье 'Бес независимости', - не основанная на концепте суверенитета социальная физика, продуцирующая нестабильность из-за конфликта между принципами легитимности и баланса, а основанная на идее авторитета молекулярная химия. Отмечая разрушительный характер концепта суверенитета для СССР, Цымбурский прослеживает коллизии суверенитета факта и суверенитета признания на постсоветском пространстве, где происходит 'выделение политической энергии за счет расщепления интегративной ткани общества'. Метафора же острова позволяет говорить не о распаде, а о сжатии России, обозначить диапазон вариаций, в которых можно говорить о сохранении России как геополитического субъекта, провести пределы, за которыми эта субъектность исчезает.

Возникает визуальный образ рецензируемой книги - геоменделеевская таблица-этажерка периодических пространственных элементов с расставленными по полкам часами для каждого из этих элементов, обозначающих утверждение интуитивно явной Цымбурскому исторической связи эпох. Вопреки Шпенглеру, не считавшему, что установленный им исторический цикл имеет какое-то отношение, Цымбурский переводит стрелки на циферблатах таким образом: 'Высокая культура, которая 'стартовала' в XV-XVI веках становлением Московского государства с его религиозными и художественными формами, в XVIII веке достигла стадии, соответствующей европейскому Высокому Средневековью, а со второй половины XIX века по наши дни переживает пору городской революции с временем тираний и с великой большевистской реформацией, собравшей разрушившуюся Белую империю под новую сакральную вертикаль (чего европейским протестантам XVI-XVII веков так и не удалось добиться при всех замыслах их лидеров реорганизовать Священную Римскую империю)'.

При всей этой отстающей наглядности шпенглеровского цикла в Российской истории Цымбурский предлагает также иметь в виду материальную и духовную вовлеченность и в общий региональный, а потом и планетарный порядок, выстроенный высокой культурой Запада. На вызовы этого порядка все время приходится реагировать, как, к примеру, Петру I, в условиях еще только 'феодализирующейся' России создававшему промышленность, технологически соответствующую уровню раннебуржуазной Европы (продуктивностью своей отчасти даже превосходя этот уровень).

Такого же свойства проблемы создаются теперешними российскими мегаполисами (прежде всего - Москва как Нью-Петербург), городами-порталами неоимперского 'объединенного мира', по ряду показателей соответствующими не российской стадии по шпенглеровскому циклу, а нынешней стадии Запада периода космополитических столиц и работающих на них империй.

Многие современные наблюдатели за империями акцентируют внимание на соответствии нынешних российских границ состоянию XVII века. Но, согласно Цымбурскому, крутая федерализация России в XX-XXI веках в две волны - с падением сперва православной империи, а потом большевистской идеологической сверхдержавы стадиально соответствует состоявшемуся еще в XV-XVI веках распаду европейской 'духовной империи' на суверенные государства - политическую собственность королей, князей и олигархий, - связанные поверх религиозных и идеологических расколов геополитикой и геокультурой. Поэтому-то выкованное европейскими политиками и законниками XVI-XVIII веков для осмысления постимперской (раннего модерна) ситуации понятие суверенитета в России тех времен интереса не представляло, но пришлось ко двору в конце ХХ и в XXI веке в применении к новому политическому 'театру', в котором идея 'верховной власти' схлестнулась с идеей 'неотъемлемой политической собственности, укорененной в особенностях и традициях выделившихся в субъекты Федерации территорий'. Таким образом, 'федерация обретает у нас значение, аналогичное тому, какое абсолютизм и national state имели в истории евроатлантической государственности и политии'.

В результате реакции на соединение Фрейда и Менделеева получается внутренний Шпенглер. Менделеевская пространственно-временная таблица соединяется со своеобразной синусоидой соединительных между Западом и Востоком ритмов.

Обоим флангам - пребывающей сейчас в мировом геополитическом тупике Евро-России и Дальнему Востоку, которому не то грозит, не то светит отход в тихоокеанский мир - присуще меридиональное географическое развертывание по Волге и Дону, а также идущим с севера на юг железным дорогам. В строении дальневосточного фланга подобную роль исполняют как связывающее обжитую Южную Сибирь течение Лены, так и побережье Тихого океана. Тогда как развертывание Урало-Сибири - преимущественно широтное, Транссиб и Северный морской путь соответствуют 'фланговому' развороту зон тундры, тайги и степей.


Метафора острова свидетельствует о сжатии, а не о распаде.
Фото Александра Анашкина

Кажется, никто еще так адекватно не ответил Пушкину, которого чтение книги французского математика, инженера-кораблестроителя и статистика Шарля Дюпена 'Производительные и торговые силы Франции' (1827) вдохновило на такие строки VII главы 'Евгения Онегина': 'Когда благому просвещенью/ Отдвинем более границ,/ Со временем (по расчисленью Философических таблиц,/ Лет чрез пятьсот) дороги, верно,/ У нас изменятся безмерно:' То есть, как границы ни отодвигай, сами направления дорог не изменятся:

Апеллирование автора к народам и элитам в конечном счете сводится к проблеме обновления элитного геополитического видения, поскольку 'наш городской политический класс, чье становление началось при большевизме, существует в странном статусе потенциального класса, растворенного в посттоталитарной 'толпе одиноких'. Рецензируя книгу Владислава Суркова 'Тексты', он выражает 'изумление' высказанному в этой книге сожалению об 'отсутствии эффективного самоуправления в самых верхах нашего общества', о том, что 'как только властную вертикаль выдергивают из общества, высший класс, такой прекрасный и самодостаточный, рассыпается в одну секунду'. То есть наверху надо быть еще 'суверенней', чтоб не дать перехватить власть 'самоуправляющемуся' коллективному Ходорковскому из 2-3% населения.

Изумление, однако, вызывает чисто аппаратный подход к особенностям верховных самоуправлений и полное отсутствие воли у кого-либо в этом элитарном собеседовании к строительству реальной демократии снизу. Между тем, если вернуться в 'знаковый' для России европейский XV век, то тогда уже почти 200 лет там развивалось магдебургское городское право, наращивающее слои фундаментальной свободы начиная с самоуправления цехов и улиц. Цымбурский же выдает не только советы, но и индульгенцию на кратоиспускания с вертикали. Как там ею воспользуются?

Цымбурский - фигура трагическая в своем полном слиянии с исследуемым материалом. По его мнению, 'история не кончилась до тех пор, пока ценности универсальной гражданственности рода противостоят ценностям расползающейся 'великой простоты' - ценностям раковой клетки'. К сожалению, организм взбунтовался именно таким образом против цветущей гражданской сложности, дальнейшая судьба которой теперь в наших руках.

НГ Ex Libris


"Горячая книга"
© Издательство "Европа", 2005-2006 Rambler's Top100 Rambler's Top100 Яндекс цитирования