Егор Отрощенко
Однако (Москва)

Словенский философ, собирающий чуть ли не стадионы на своих выступлениях в Европе и Америке, разъезжающий по свету с зажигательными лекциями, называющий себя фрейдомарксистом, выпустил очередную книгу. Могучий том почти на 500 страниц, безусловно, стал бы интеллектуальным бестселлером, если бы кто-нибудь, кроме тех, кого можно почти поименно угадать за более чем скромной цифрой тиража (одна тысяча экземпляров), вздумал прочитать эту книгу.

Люблянский мыслитель и извечный оппонент рыночного капитализма вновь обрушивается на своего врага с обличительной речью об утопичности капиталистической мечты, о тупиках политкорректности и ошибках либерализма. Мысль Жижека, как всегда, строится на парадоксах. Представление о реальности имеет такое же, если не большее значение, чем сама реальность, важна вера в финансовые спекуляции, а не вложения в реальную экономику. "Парадокс капитализма состоит в том, что нельзя выплеснуть "грязную воду" финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет кровеносную систему здорового ребенка". Левые радикальные философы даже в условиях кризиса, почти катастрофы, которую они всегда считали питательной для себя, не смогли предложить никакого пути или выхода из сложившейся ситуации. Боевой фрейдомарксисит разворачивает свой рычащий танк в их сторону и раскатывает по асфальту провинившихся левых. А он, Люблянский Трибун, знает путь, этот путь - коммунизм.

Читать Жижека одно удовольствие, он пристрастный, ангажированный, но и не скрывает этого, даже настаивает: истина пристрастна, доступна только тогда, когда занимаешь определенную сторону, но это не делает ее менее универсальной.

Коммунизм Жижека, разумеется, далек от привычного нам. Он прекрасно осознает и опыт холокоста, и ГУЛАГа. Но этот неуемный словенский боец коммунизма утверждает: "Коммунизм позволено знать и в полной мере быть вовлеченным в него: Либеральная вседозволенность относится к порядку videlicet - "позволено видеть". Но сама очарованность непристойной стороной того, что нам позволяется видеть, мешает нам знать, что же мы видим. Время либерально-демократического моралистического шантажа прошло. Нам не нужно извиняться, пусть извиняются шантажисты".

Сергей Семенов
"Эксперт Украина" #4(290)
Практика показывает, что капитализм в классическом понимании этого слова стал такой же утопией, как и коммунизм советского образца

Каждая новая книга словенского философа Славоя Жижека становится мировым бестселлером и важным событием в глобальной интеллектуальной жизни. Число поклонников Жижека перевалило за миллионы. Конечно, у словенского мыслителя есть также недруги - но их не может не быть у философа, колесящего по миру и собирающего на лекции столько слушателей, сколько не приходит на концерт иной поп-звезды. Западные телекомпании сняли о нем несколько полнометражных документальных фильмов, в которых житель Любляны на темпераментном английском рассказывает о себе и своей философии. Ну а то, что он в новой книге называет свой взгляд на кризис 'коммунистическим', никого не пугает - Жижек далек от коммунизма образца второй половины прошлого века не меньше, чем тот коммунизм был далек от Маркса, и считает себя фрейдомарксистом.

У мировой популярности Славоя Жижека несколько причин. Во-первых, он действительно оригинальный и интересный мыслитель. Во-вторых, в отличие от большинства современных философов излагает эти мысли простым и понятным языком. И в-третьих, Жижек, как и всякий левый интеллектуал, настроен по отношению к сегодняшнему положению дел в мире очень критично.

Все эти свои качества он проявил в 'Размышлениях в красном цвете'. Уже в самом начале книги (она писалась в 2009-м, по свежим следам кризиса) Жижек слегка ошарашивает читателя, говоря, что не так уж важно, плох или хорош план Полсона по вливанию денег в американскую экономику. 'Нам приходится выбирать, не обладая знанием, которое позволило бы сделать компетентный выбор', - пишет автор. И вспоминает Кейнса, сравнивавшего фондовую биржу с соревнованием, в котором участники должны выбрать из ста фотографий девушек самых симпатичных, а победителем окажется тот, чей выбор наиболее соответствует среднему вкусу. Как говорил Кейнс, имея в виду на самом деле, конечно, инвесторов, 'речь даже не о том, чтобы угадать лицо, наиболее соответствующее среднему вкусу. Тут мы достигаем третьей степени, когда наши способности направлены на то, чтобы предугадать среднее мнение относительно того, каким будет среднее мнение'. В этих условиях, пишет Жижек, рынки действительно зависят от веры (даже веры в веру других людей) в эффективность плана (спасения экономики. - 'Эксперт'), и именно поэтому последний может работать даже в том случае, если является экономической ошибкой.

Продемонстрировав таким образом неусточивость и непредсказуемость современной финансовой системы, Славой Жижек, в отличие от многих критиков капитализма образца ХХ? столетия, уверяет, что 'виртуальный' и 'реальный' капитализм не могут жить друг без друга. Иначе говоря, наивны люди, которые предлагают, что рецепт спасения на будущее заключается в том, что нужно вкладываться не в финансовые спекуляции, а в реальный сектор. Словенский философ констатирует: 'Парадокс капитализма состоит в том, что нельзя выплеснуть 'грязную воду' финансовых спекуляций и при этом сохранить здорового ребенка реальной экономики: грязная вода на самом деле составляет кровеносную систему здорового ребенка'.

Однако главный парадокс капитализма, по Жижеку, еще (пардон за каламбур) парадоксальнее: капитал не служит не только бедным, но и богатым, а лишь самому себе. Автор вводит понятия 'реальности' (социальной реальности) и 'Реального' - 'неумолимой абстрактной логики Капитала, которая определяет происходящее в социальной реальности'. И добавляет: 'Этот разрыв (между 'реальностью' и 'Реальным'. - 'Эксперт') становится зримым при посещении страны, состояние которой оставляет желать лучшего. Мы наблюдаем масштабную картину экологических бедствий и нищеты. Но в отчете экономиста говорится, что экономическая ситуация в стране 'финансово здорова''. Знакомая по 1990-м годам на постсоветском пространстве картина, не правда ли?

Жижек пишет, что 'незримая рука рынка', которая якобы может сама отрегулировать рынок, не в силах сопротивляться политическим решениям, и доказывает это на примере Мали. На юге указанной страны производится высококачественный хлопок, но из-за того, что правительство США тратит на поддержку своих производителей этого сырья для легкой промышленности суммы, бОльшие, чем весь государственный бюджет Республики Мали, малийский хлопок не в состоянии конкурировать с американским. На севере этого западноафриканского государства разводят крупный рогатый скот, но произведенная здесь говядина не может конкурировать с европейской, поскольку Евросоюз выделяет на каждую корову субсидий больше, чем среднегодовой доход на душу населения в республике. Неудивительно, пишет Славой Жижек, что министр экономики этой страны сказал американцам и европейцам: 'Не надо нам ваших советов, будьте добры, следуйте сами проповедуемым вами правилам свободного рынка, и все беды Мали исчезнут'.

Таким образом, доказывает Жижек, настоящий рыночный капитализм - точно такая же утопия, как и коммунизм. И издевается над теоретиками, заявляющими, что в нынешнем кризисе виноват не капитализм, а отклонения от его принципов. Ведь эти же теоретики четверть века назад, пишет философ из Любляны, высмеивали теоретиков коммунизма, заявлявших, что в бедах соцстран виноват не социализм, а отклонения от его принципов.

Еще одна особенность нынешнего времени, по словам Жижека, состоит в том, что 'даже во время кризиса левые не смогли предложить альтернативы капитализму', и на последующих страницах своей книги такую альтернативу предлагает. Шестая глава 'Размышлений' так и называется: 'Как начать сначала, или Коммунизм: гипотеза и больше'.

Александр Механик
Эксперт (Москва)

Хотя про холокост написаны горы книг, он по-прежнему остается загадкой. И социолог Зигмунт Бауман предлагает еще один ответ на нее. Он с самого начала отказывается считать, что "преступники, повинные в холокосте, были своего рода язвой или болезнью цивилизации". Для него они "ужасное и тем не менее законное порождение" современной цивилизации. Холокост, считает ученый, стал итогом определенных культурных и технических достижений, характерных для всего современного мира, мира модерна.

"Освенцим был самым обычным продолжением фабричной системы. Только он производил не товары. В качестве сырья выступали люди, а конечным изделием была смерть". Начальники составляли планы и отчеты. Железные дороги по графику доставляли "грузы". Архитекторы создали рациональные планы лагерей, удобных для конвейерной обработки "сырья". Передовое машиностроение разработало газовые камеры и печи для обработки "сырья", а химическая промышленность вырабатывала яд в специальной консистенции, удобной для использования в газовых камерах. Наконец, менеджеры вполне в духе современных теорий управления придумывали схемы производственного процесса. Идеальное воплощение рациональной веберовской бюрократической машины. И Бауман солидаризуется с мнением известного социолога Ричарда Рубинштейна, заметившего, что "в идеальных типах Вебера не было ничего, что вынуждало бы описывать деятельность нацистского государства как эксцесс". Вот почему классическая социология оказалась неспособной предсказать такое явление, как холокост.

Бауман видит свою задачу в том, чтобы вписать холокост в картину современного мира, сделать его социологически понятным. И тем самым предотвратить его повторение.

Давид Гарт
Журнал "Лехаим", март 2009

Ханна Арендт (1906–1975) – одна из крупнейших интеллектуалок ХХ века, «философская мадонна» (по выражению Даниэля Кон-Бендита), фигура знаковая и знаменитая, причем непропорционально прочитанности и изученности: ее имя и фотографии с неизменной сигаретой гораздо известнее ее политических теорий, не говоря уже о чисто философских концепциях природы воли и свободы, зла и власти. Ученица и возлюбленная Мартина Хайдеггера, затем – ученица и друг Карла Ясперса, Арендт увлеклась франкфуртским неомарксизмом, примкнула к антинацистской оппозиции, была схвачена гестапо, освобождена и бежала во Францию, откуда в 1941 году вынуждена была снова бежать – в Америку. Лауреат целого ряда престижных премий в США и Европе и обладатель многих почетных титулов, она преподавала в Беркли, Йеле и других американских университетах и стала первой женщиной, удостоенной профессорского звания в Принстоне. Лишь англоязычная ее библиография насчитывает несколько сот наименований, но первые работы были на немецком: не считая диссертации (по Аврелию Августину), это колонки и статьи, выходившие уже в Америке, в эмигрантской газете немецкоязычных евреев Der Aufbau. Из ранних эссе 30–40 ‑ х годов и был составлен сборник «Скрытая традиция» (Die verborgene Tradition), посвященный «бесценному кумиру» Карлу Ясперсу и позиционируемый как попытка преодоления фанатичной ненависти между народами, казалось бы, неизбежной после «уничтожения чуть ли не трех четвертей европейских евреев»1.

 

В этой – повторим авторский диминутив – «книжице» уже заявлены темы, центральные для дальнейшего творчества Арендт, равно как и для всей еврейской политической мысли ХХ века: европейское Просвещение и эмансипация евреев, империализм и ассимиляция, антисемитизм и Холокост, сионизм и отношения с арабами, а также нетривиальное для еврейского мыслителя отношение к этим темам, у многих читателей Арендт вызвавшее вполне естественное недоумение и возмущение. Обосновавшись на безопасном и благополучном Манхэттене, вдали от концлагерей Германии и малярийных болот Изреэльской долины, Арендт занималась последовательной критикой как европейских мучеников, так и палестинских халуцим.

Узников гетто и лагерей она укоряла за бездействие и пассивность, обусловленную внушенной им уверенностью в неизбежности гибели (уверенностью ложной и порочной, по мнению Арендт), а иных – за стремление «просто выжить», любым путем, без героизма, без военного сопротивления, без масштабных проектов объединения с другими угнетаемыми и истребляемыми группами.

Палестинских сионистов Арендт упрекала в «близоруком реализме» и «сектантской идеологии», политической слабости и неспособности бороться с антисемитизмом. Она называла их изоляционистами, которые отделяют себя от еврейской диаспоры в Европе и Америке, интересуются «только <...> ишувом и совершенно не желают становиться протагонистами всемирного национально-освободительного движения». Это может показаться несколько абсурдным, но Арендт не устраивала в сионизме его нацио­налистическая составляющая, естественно доминантная, а также зависимость от региональных интересов имперских держав:

 

Национализм, когда он верит лишь в грубую силу нации, явление довольно неприглядное. Но конечно, еще хуже национализм, который в силу необходимости и по общему признанию зависит от мощи чужой нации.

 

По мнению Арендт, объединяться надо было не с политическими силами, а с другими угнетенными народами, в первую очередь – арабами, сионистскую политику по отношению к которым она не одобряла и высмеивала: от «предоставления еврейским меньшинством арабскому большин­ству прав меньшинства» по Билтморской программе 1942 года до собственно раздела Палестины на два государства: еврейское и арабское. В отличие от других противников раздела, коих было немало среди европей­ских еврейских интеллектуалов (в том числе Мартин Бубер и Гершом Шолем), Арендт и после 1948 года не примирилась с положением вещей, проча израильтянам дальнейшую изоляцию от всего мира и эскалацию конфликта с арабским окружением на Ближнем Востоке.

Если соображения Ханны Арендт по различным Judenfragen в конце 1940 ‑ х годов встретились с критикой и непониманием со стороны соплеменников, то ее репортажи с процесса Эйхмана в Иерусалиме, публиковавшиеся в журнале The New Yorker и вышедшие отдельной книгой в 1963 году, вызвали взрыв праведного гнева и у израильтян, и у выживших жертв Холокоста, превратив автора чуть ли не в парию в еврейском обществе [1] .

Как известно, Адольф Эйхман, обер­штурм­банфюрер СС, начальник подотдела РСХА по «окончательному решению еврейского вопроса», прозванный «архитектором Холокоста», после войны скрывался в Аргентине, где был обнаружен сотрудниками «Моссад», вывезен в Израиль, судим, осужден и казнен через повешение. Еврейская обывательская позиция здесь предельно недвусмысленна: молодцы ребята, разыскали гада, похитили, засудили и уничтожили – отомстили за своих, самостоятельно, решительно и в то же время законно и с должным резонансом – через суд, а не ножиком в темном переулке.

Позиция репортера ведущего американского еженедельника во много раз сложнее. Обработав все доступные прессе судебные документы, а также массу релевантных публикаций в периодике и прочей литературы, Арендт сформулировала на 400 страницах свой неординарный взгляд на само это событие и его контекст, взгляд, ревизионистский по отношению к – парадокс – еще не утвердившемуся на тот момент каноническому образу Холокоста. Ведь вопреки, опять же, обывательскому мнению, привыкшему отсчитывать трагический культ Катастрофы – с мемориалами, памятными церемониями и научными исследованиями – от освобождения Освенцима или от Нюрнбергского процесса, этот культ в знакомом нам виде сформировался лишь постепенно, в течение последних десятилетий, а до того Катастрофа во многом замалчивалась, в том числе в Израиле, где культивировали героический образ еврея-победителя, а диаспорной униженности и пассивного мученичества стыдились. До середины 1960 ‑ х Холокост – за исключением нескольких героических эпизодов вооруженного сопротивления – не занимал достойного места в коллективной памяти израильского общества; эта тема почти не затрагивалась ни в литературе, ни в публицистике, ни в школьных учебниках. И хотя кнессет еще в начале 1950 ‑ х годов установил День памяти Катастрофы и героизма, приуроченный ко дню начала восстания в Варшавском гетто (и в этом названии и в выборе даты хорошо видна попытка героизации прошлого), обязательно отмечаться он стал гораздо позже. Примечательно, что Арендт, критиковавшая руководителей Государства Израиль и конкретно Давида Бен-Гуриона, в частности, за их концепцию суда над Эйхманом, во многом разделяла их отношение к жертвам Холокоста.

 

Однако первая и центральная ее мысль по поводу процесса Эйхмана, вынесенная в заглавие книги («Банальность зла»), касается не евреев, а самого подсудимого и состоит в том, что Эйхман – не монстр, не садист и не перверт, а «ужасно и ужасающе нормальный» человек, служака, карьерист. И это наблюдение, естественно, экстраполируется и на многих других «нацистских преступников», бюрократов Третьего рейха, чья вина состояла не в патологической жестокости и не в фанатичной вере в порочные идеалы, а в том, что они не думали, не хотели знать, обманывали себя, не желали видеть факты, анализировать их и поступать сообразно своей совести.

Вторая мысль, гораздо более взрывоопасная, экстраполирует это же наблюдение и на людей по другую сторону границы, границы добра и зла. В Холокосте виновны не только нацисты, которые, вопреки распространенному убеждению, далеко не везде и не всегда были непреклонно жестоки и фанатичны, а напротив, охотно отступали перед твердостью французов, датчан или итальянцев, вознамерившихся защищать своих евреев. В уничтожении трех четвертей европейского еврейства был задей­ствован целый ряд факторов, политических, социальных и национальных, включая поведение самих евреев – как в годы геноцида, так и в исторической перспективе. Арендт превратила евреев из жертв в соучастников, из пассивно претерпевающих историю в ее акторов. В интерпретации Арендт антисемитизм ХХ века оказывается следствием поведения евреев предшествующих веков, их самоотождествления с абсолютистским государством. Потомки Hofjuden в 1930–1940 ‑ х годах оставались в плену традиционных стереотипов и продолжали слепо верить государству: германские евреи не понимали угроз, не верили в опасность, открывали двери полиции, откладывали бегство, не осмеливались на бунт; главы общин отмалчивались, избегали объявлять о нацистской расовой политике в синагогах, послушно формировали «еврейские советы» и послушно составляли списки будущих узников гетто и лагерей. Арендт упрекала европейских евреев, а особенно их лидеров, в обмане и самообмане и – вследствие этого – в коллаборационизме, вплоть до уничтожения своих соплеменников в концлагерях. В качестве превентивного ответа на любые замечания об очевидной несоизмеримости вины нацистов и вины юденратов она отвечала, что ошибки, совершенные ее народом, волнуют ее гораздо больше, чем ошибки, совершенные другими народами.

В еврейской мысли последних лет идея участия как замены виктимности утвердилась вполне; но идея ответственности за события подобной направленности и подобного масштаба продолжает считаться ревизионизмом. Неудивительно, что этот тезис Арендт вызвал незамедлительную и весьма эмоциональную реакцию, в том числе со стороны еврейских интеллектуалов. Шолем в своем письме нашел нетривиальный аргумент в сфере не истории, а личности оппонента и упрекнул Арендт в некоторой душевной неполноценности:

 

В еврейском языке есть такое понятие, которое совершенно не поддается определению и при этом вполне конкретно, – это аават Исраэль, или любовь к еврейскому народу. У вас, моя дорогая Ханна, как у столь многих интеллектуалов, происходящих из германских левых кругов, не наблюдается и следа этого чувства.

 

«Дорогая Ханна» с готовностью согласилась, углядев в означенном чувстве худшие элементы национализма и заявив, что она любит отдельных людей, а не народы и прочие группы. Диалог неудавшегося разоблачения, интонационная реплика блестящего: «“Вы ненавистник пролетариата!” – гордо сказала женщина. “Да, я не люблю пролетариата”, – печально согласился Филипп Филиппович».

Третья тема книги, некоторым образом продолжающая осуждение сионизма у ранней Арендт и вызвавшая не меньше нареканий у еврейской публики, процессом Эйхмана однозначно гордившейся, – это критический анализ самого процесса, аргументации обвинения, позиции израильского суда и израильского государства. Арендт критикует вышеназванные институции за то, что в стремлении продемонстрировать самостоятельность Израиля, его независимость от мировых держав и его право выступать от лица всего еврейского народа не созвали международный суд. За то, что судили за преступления против еврейского народа, не поднявшись до следующего уровня – преступлений против человечества, хотя нацистская расовая политика предписывала стереть с лица земли определенные народы, то есть изменить облик человечества в целом, его природу. За то, что не сумели увидеть в Холокосте принципиально нового феномена, а продолжали еврейскую традицию рассматривать современные события как актуализацию библейских архетипов, новые бедствия как повторение былых гонений и погромов, только в большем масштабе.

 

 

Пожалуй, самое интересное, что предлагает книга «Эйхман в Иерусалиме» вкупе с известной нам богатой ее рецепцией, это китайский костяной шарик иерархии восприятий.

Как деятельность оберштурмбанфюрера СС Адольфа Эйхмана расценил израильский суд.

Как ее объяснял сам подсудимый Эйхман.

Как к судебному процессу над Эйхманом отнеслась немецкая еврейка и американский профессор Ханна Арендт.

Как книгу последней восприняла еврей­ская публика, которая ответила и продолжает отвечать на нее рецензиями, статьями и монографиями, упрекая Арендт в недостаточной информированности (пропуске части слушаний на процессе), фактологических ошибках и неточностях в изложении истории Холокоста, в априорной ненависти к сионизму и в уже упоминавшемся отсутствии «любви к народу Израиля», а конкретнее – в присущем многим немецким евреям презрении к восточноевропейским собратьям, не говоря уже про ближневосточных. В частной переписке Арендт называла израильтян «восточной толпой», Израиль – в однозначно пейоративном значении – «полуазиатской страной», а «типичным галицийским евреем, который постоянно делает ошибки и не знает ни одного языка», она обозвала генерального прокурора Гидеона Хаузнера, того самого, который начал свою обвинительную речь знаменитыми словами:

 

– Представ здесь перед вами, судьи Израиля, дабы вести обвинение против Адольфа Эйхмана, я стою не один. Со мной вместе в этот час – шесть миллионов обвинителей. Но они не могут встать, указать обвиняющим перстом на сидящего на скамье подсудимых и воскликнуть: «Я обвиняю!» Их пепел развеян по холмам Освенцима и по полям Треблинки и рассыпан по лесам Польши. Их могилы разбросаны вдоль и поперек Европы. Их кровь вопиет, но голос их не слышен.

 

Подобные отзывы Арендт дали возможность критикам обвинить ее в расизме, можно сказать – субэтническом расизме.

Как взгляды Арендт стали очередным пунктом в общей полемике правых и левых, сионистов-милитаристов и пацифистов, тех, кто отказывает диаспорному еврейству в праве на существование, и тех, кто считает Израиль нацистским государством? Как бы сама Арендт отнеслась к этой полемике в ее современном виде, равно как и к дебатам о Холокосте, и к криминализации «отрицания Холокоста» во многих странах Европы? Сочла бы это необходимостью или иллюзией ее, самообманом, голосом совести или ограничением свободы?

И наконец, как все эти слои восприняло издательство «Европа», возглавляемое политтехнологом Глебом Павловским, которое в августе 2008 ‑ го издало эту книгу под видом «дотошного исследования Холокоста» и сопроводило ее комментарием о «кровавом» грузинском национализме и об узурпации Западом в лице Гаагского трибунала права судить преступления против человечности. В этой издательской аннотации нельзя, конечно же, не увидеть – как учит нас Арендт – либо самообман и глупость, либо обман и ложь. Ибо никакое это не исследование Холокоста, а исследование судебного процесса, юридических тонкостей и моральных оснований, причин зла в мире и проч.; ибо Арендт была европоцентристкой и сама выступала за международный, в случае суда на «архитектором Холокоста» – именно европейский трибунал; ибо преступления против человечности она как раз призывала понимать совсем иначе, чем «Грузия для грузин». И тезис о «банальности зла» – о том, что кто угодно, самый обычный и добропорядочный гражданин, может стать монстром машинально, из-за недостатка этической рефлексии – относим, скорее, к ставшему обыденностью великорусскому шовинизму, чем к «кровавым попыткам грузинских властей». К тому, что нельзя любить и ненавидеть группы, а тем более произвольно их формировать, непродуманно произнося «мы» и «они». К тому, что принадлежность по крови и месту рождения не предопределяет идеологическую верность и не отменяет человеческую совесть, ибо предопределения вообще обманчивы, «неизбежность в любом обличье – лишь призрак, который стремится завлечь нас играть роль вместо того, чтобы сделать попытку хоть как-то быть человеком».

 

Если говорить о том, чем эта книга полезна именно российскому читателю, то в первую очередь, скорее, своим отношением к правосудию – допущением его торжества, бескорыстным стремлением к этому торжеству и попыткой беспристрастного анализа многочисленных юридических нюансов в деле, отношение к которому автора не могло не быть очень страстным, а кто в нем прав и виноват – интуитивно понятно задолго до начала дела. Подобное отношение – интересный месседж для российского менталитета, в том числе интеллигентского, воспитанного на русской классической литературе, где – в отличие от западной литературы или, скажем, американского кино – судебные процессы не делаются стержнем произведения, а если и делаются, то истинная справедливость всегда существует и иногда торжествует отдельно от суда и следствия. Особенно неуместна в контексте правосудия столь дорогая западному сердцу денежная компенсация – ведь, как известно всем внимательным читателям русской классики, деньгам место в камине.

Прекрасной иллюстрацией отношения к правосудию в отечественной культуре служит недавний нашумевший фильм, в некоторой степени ремейк старой американской картины. Весь посвященный суду, точнее, воспроизводящий заседание коллегии присяжных, он при этом проводит совершенно антиюридические идеи. Справедливость в фильме торжествует не благодаря рациональным аргументам, а благодаря эмпатии, откликам на историю обвиняемого в личных воспоминаниях присяжных, а влиятельная ложная концовка предписывает судебную несправедливость ради спасения, то есть торжества истинной справедливости. Закон что дышло: куда повернул, туда и вышло, – а справедливость, согласно российскому менталитету, возможна по понятиям, а не по закону.

И в этом смысле – в связи с пренебрежительным отношением к суду, особенно к такому, на котором и так «все понятно», а вовсе необязательно в связи с операциями «Принуждение к миру» или «Расплавленный свинец», Гаагским трибуналом или ревизионистскими высказываниями под покровительством понтифика из гитлерюгенда – книга Арендт, которая, по словам одного американского рецензента, «пишет как ангел, способный перехитрить черта», крайне полезна для российского читателя, преимущественно интеллектуально и рефлексивно девственного, ленивого и недисциплинированного в отношении этих вопросов.

Алексей Михеев
Иностранная литература №4, 2010

В прошлом экономисты традиционно подчеркивали, что существует связь между рынком и независимостью потребителя, другими словами - потребитель диктует, что именно следует производить, покупать и продавать. Считалось, что только потребитель обладает властью, от которой полностью зависят фирма-производитель и капиталист. <...> В действительности фирма-производитель и отрасль в значительной мере определяют цены и формируют спрос, используя для этого монополию, олигополию, создание и дифференциацию товара, а также рекламу, продвижение товаров и стимулирование сбыта. <...> В настоящее время принято считать, что ни фирма, ни капиталист сами по себе не обладают властью. Тот факт, что рынок зависит от профессионального и умелого менеджмента, в большинстве экономических учений даже не упоминается. Очевидно, что это - обман.

Разоблачению (или, говоря более мягко, корректировке) подобного рода обманов (или, говоря более мягко, мифов) посвящена последняя, вышедшая в 2004 году, книга (по объему скорее - брошюра) выдающегося американского экономиста и государственного деятеля, сыгравшего заметную роль в развитии американского либерализма, Джона Кеннета Гэлбрейта (1908-2006), которая так и называется - Экономика невинного обмана: правда нашего времени (перевод с английского Игоря Ногаева. - М.: издательство “Европа”, 2009. - 88 с.). Гэлбрейт, один из крупнейших экономистов-практиков ХХ века (он был и сотрудником администрации Рузвельта, и советником Кеннеди), еще в 50-60-е разработал теорию так называемого нового индустриального общества. Анализируя сложившиеся экономические реалии, он пришел к выводу, что традиционные представления о капитализме как о системе, в которой царит “свободный рынок”, уже не вполне адекватны; к тому же и сам термин “капитализм” (после ряда глобальных кризисов) в достаточной мере себя дискредитировал. Были начаты поиски неопасной альтернативы термину, и в США предприняли попытку использовать словосочетание “свободное предпринимательство” - оно не прижилось.

В предложенной Гэлбрейтом концепции упор делался на то, что на современном этапе промышленного развития “центр тяжести” постепенно переходит от потребителя к производителю и ключевыми звеньями “нового индустриального общества” становятся крупные корпорации, которые начинают диктовать свои законы. А ключевыми звеньями внутри этих корпораций становятся, в свою очередь, менеджеры: именно они, а не собственники принимают решения, что фактически и делает их реальными (в отличие от номинальных собственников - “капиталистов”) хозяевами предприятий, а вследствие этого - экономики в целом. Логическим следствием такого подхода стала и теория ковергенции, согласно которой сложившиеся капиталистическая и социалистическая системы в своей реальной эволюции “движутся” навстречу друг другу. Во второй половине ХХ века уже не “буржуазия и пролетариат” или “коммунистическая партия и рабочий класс” доминируют в социальных раскладах: в обеих системах на первый план выходит слой управленцев-технократов.

Новейшая история подтвердила адекватность теории конвергенции: в наше время “новое индустриальное общество” стало реальностью. Впрочем, в Экономике невинного обмана Гэлбрейт уже не пользуется этим термином, а предлагает другое, более убедительное название современной экономической системы: “корпоративная система”. Актуальными для нашего читателя наверняка покажутся рассуждения автора о Корпорации как бюрократии и о фактическом слиянии государственного и частного секторов (глава Миф о двух секторах): аналогичные тенденции нетрудно увидеть и в современной российской экономике.

Особенно тревожным подобное слияние является, по мнению Гэлбрейта, в сфере военной промышленности, когда производители оружия начинают играть далеко не последнюю роль в принятии внешнеполитических решений. Горько звучат итоговые рассуждения автора о цивилизации и прогрессе в связи с военной кампанией в Ираке: Экономические и социальные проблемы <...>можно решить с помощью мысли и действия.... > Но самая серьезная человеческая ошибка, проблема человечества - война - до сих пор остается неразрешенной.

Гэлбрейту вторит (и идет дальше) ставшая всемирно популярной после книги NoLogo: Люди против брэндов журналистка НаомиКляйн: Ранее войны и бедствия открывали возможности перед узким сектором экономики - скажем, для производства истребителей или строительных компаний, которые восстанавливают мосты после бомбежки. При этом экономическая роль войны сводилась прежде всего к тому, что она позволяла открывать новые рынки, которые раньше были недоступны, и создавать повышенный спрос на продукцию при восстановлении мира. Теперь же война и бедствие целиком и полностью приватизированы - настолько, что сами становятся новым рынком и уже не нужно дожидаться окончания войны для роста спроса. Вышедшая в 2007-м книга НаомиКляйн Доктрина шока: расцвет капитализма катастроф по-русски появилась несколько месяцев назад (перевод с английского М. Завалова. - М.: издательство “Добрая книга”, 2009. - 656 с.).

В своих рассуждениях о том, к чему ведет слияние частного и государственного секторов, Кляйн значительно более категорична, нежели Гэлбрейт. Более точный термин для системы, которая стирает границы между Большим Правительством и Большим Бизнесом, - это не либерализм, не консерватизм и не капитализм, но корпоративизм. Ее главная характеристика - переход значительной массы общественного богатства в частные руки, нередко при этом растут долги, возникает все более широкая пропасть между неимоверно богатыми и на все готовыми бедняками и появляется агрессивный национализм, который позволяет оправдать бесконечные расходы средств на безопасность. Для людей, которые находятся внутри этого пузыря огромного богатства, это самое выгодное положение дел. Но поскольку подавляющее большинство людей оказывается вне пузыря, корпоративное государство начинает проявлять и другие характерные черты: агрессивный надзор, <...> массовые аресты, ограничение гражданской свободы и часто, хотя и не всегда, пытки.

НаомиКляйн делает, может быть, не безупречно корректный, но логически эффектный ход, расширяя буквальные смыслы понятий “пытка” и “шок” и перенося их на глобальные социальные процессы. Вынесенная в заголовок книги “доктрина шока” основывается на том, что крупные корпорации в своем стремлении к экстенсивному развитию заинтересованы в возникновении кризисных ситуаций и доведении их до состояния “катастроф” - чтобы затем преодолевать последствия этих катастроф при своем непосредственном участии. В рамках этой концепции благом для корпораций становятся и войны, и социальные революции, и природные катаклизмы: причем если они не случаются естественным образом, то их оказывается выгодно провоцировать и поощрять. (Здесь парадоксальным образом реализуются известные строки из коммунистического гимна, “Интернационала”: “Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем / Мы наш, мы новый мир построим...” - с поправкой, что в качестве “мира насилья” может выступать любая перспективная “строительная площадка”.) Согласно этой модели в один ряд у Кляйн выстраиваются и чилийский переворот 1973-го, и российские реформы 90-х, и вторжение в Ирак в 2003-м, и такие стихийные бедствия последних лет, как наводнение в Новом Орлеане или цунами в Шри-Ланке.

Конечно, о перерастании классического капитализма в капитализм монополистический мы знаем еще из “Капитала” Маркса, а об “империализме как высшей стадии капитализма” и о борьбе за глобальные рынки сбыта - из трудов Ленина, но ценность работ Джона Гэлбрейта и НаомиКляйн в том, что они обобщают конкретный социальный опыт ХХ века и написаны не революционерами, а аналитиками. Их задача - не призывать к свержению сложившегося порядка (ведь, как показывает практика, радикальные революции чаще не улучшают, а ухудшают положение дел), а определить истинные координаты окружающего мира и понять, в какой же реальности мы живем на самом деле.

Актуальность этой задачи подтвердил и мировой экономический кризис 2008-го, заставивший среди прочего задуматься о посткризисных перспективах. Все чаще звучат мнения о конце однополярного мира, в котором господствует одна сверхдержава, и о постепенной трансформации глобального мироустройства. В 2008-м американский политолог, главный редактор еженедельника “NewsweekInternational” ФаридЗакария опубликовал книгу Постамериканский мир (перевод с английского Натальи Рудницкой. - М.: издательство “Европа”, 2009. - 280 с.). “Постамериканский” мир, по мнению Закария, не означает мир антиамериканский: иными словами, глобальный баланс сил будет в ближайшем будущем меняться не вследствие ослабления Америки, а благодаря “возвышению” других игроков на мировой арене.

Какие из стран являются наиболее реальными претендентами на подобное “возвышение”, за счет чего оно может произойти и какова стратегия Америки в новой ситуации - вот основные вопросы этой книги. Главное внимание здесь уделяется двум азиатским гигантам: Китаю и Индии - именно они, считает Закария, обладают сегодня необходимыми экономическими и (что особо важно) человеческими ресурсами. И пока в глобальном соревновании выигрывает Китай, который, по мнению автора, уже сейчас может считаться первым претендентом на роль альтернативного “полюса”, или второй сверхдержавы.

К Индии Закария (будучи выходцем из этой страны) относится в целом более сочувственно, но ее шансы оценивает все же трезво. Индию - особенно в сопоставлении с Китаем - можно считать страной демократической, но именно в этом, утверждает Закария, и кроется ее слабость. Индия сопоставима с Китаем по интеллектуальному потенциалу, однако уступает в плане организационном, в координации и консолидации. Авторитарный режим и действующая система централизованного планирования (что Закария считает парадоксальным) делают Китай (с точки зрения уже упоминавшегося “корпоративизма”) “корпорацией” более успешной, нежели Индия.

В самом деле, терминология “корпоративной эффективности” выглядит наиболее адекватной для описания новых мировых реалий - в то время как традиционные понятия: “капитализм”, “социализм” или “демократия” - остаются скорее в арсенале социологов-историков и философов-теоретиков. “Неэффективная демократия” проигрывает на мировой шахматной доске “эффективной автократии”. Отношение же Америки к партнерам по глобальной игре определяется в первую очередь прагматикой. Показательны в этой связи заголовки двух глав в книге Закарии: глава, посвященная Китаю, называется Соперник, а посвященная Индии - Союзник. Что касается нашей страны, то для нее не просто не нашлось отдельной главы: само имя Россия встречается на этих страницах до обидного редко.

И все же заключительный абзац Предисловия к русскому изданию книги Закария способен заразить читателя оптимизмом: Несмотря на текущий экономический кризис, мы переживаем невероятные времена. Страны всего мира живут надеждой, они полны энергией. Мировая экономика обещает приличные условия существования для всех. <...> Главной задачей для Барака Обамы и лидеров его поколения будет создание новой системы международных отношений, которая поможет эффективно решать возникающие проблемы и в которую внесут свой вклад поднимающиеся страны. Это грандиозный проект ХХI века: новая архитектура, которая обеспечит спокойствие, развитие и свободу для всего мира.

Петр Александров-Деркачев
«Свободная Мысль» №1-2010
В начале было слово… В России вышли в свет воспоминания Эдуарда Шеварднадзе. Подчеркнем – в России, поскольку свои воспоминания Эдуард Амвросиевич писал вовсе не для нас с вами, а сугубо для немецкого читателя: книга была издана в Германии в 2007 году, и ее выход был приурочен к 80-летию Шеварднадзе. А с учетом личного вклада Эдуарда Амвросиевича в процесс объединения Германии, при котором была стремительно уничтожена ГДР, Советский Союз отказался от своих прав в пользу англо-американских союзников, а блок НАТО распространился на всю территорию Германии, становится вполне объяснимым, что предисловие к книге написал один из известнейших политиков холодной войны, Ганс-Дитрих Геншер, в прошлом – многолетний министр иностранных дел и вице-канцлер ФРГ.
доктор исторических наук, профессор ГУ-ВШЭ кафедра экономической методологии и истории
http://www.eduvbooks.ru
50 рецензий в одном журнале
Новости Волгограда.ру - интернет-агентство (Волгоград) 12.12.2009

Издательство "Европа" выпустило книгу "Победители и проигравшие. Местные выборы 11 октября" под редакцией президента Фонда эффективной политики, члена Общественной палаты Российской Федерации Глеба Павловского. Как сообщает пресс-служба Центризбиркома РФ, книга посвящена анализу итогов осеннего единого дня голосования.

Выборы 11 октября 2009 года, по мнению авторов, можно назвать модельными в том политическом смысле, который они несут: в возросшем значении муниципальных и региональных избирательных кампаний, в повышении ответственности всех партий, в борьбе за результат и за интерпретацию результата.

В предисловии к изданию член ЦИК России Игорь Борисов отметил, что демократия должна последовательно совершенствоваться в интересах защиты прав каждого человека. Об этом, в частности, свидетельствует последовательное развитие российской избирательной системы. "Реформирование российской избирательной системы продолжается с развитием нашего общества. Мы никогда не забываем, что избирательная система может быть эффективной лишь в той мере, в какой она опирается и соответствует демократической культуре населения", - подчеркнул Игорь Борисов.

"Русский журнал" - ежедневное сетевое издание (Москва) 07.12.09

Книга Нобелевского лауреата Пола Кругмана "Кредо либерала" представляет собой компендиум политических взглядов американского экономиста. Заглавие книги обыгрывает манифест бывшего кандидата в президенты США от Республиканской партии

Барри Голдуотера "Кредо консерватора", ставший одной из главных настольных книг американской консервативной революции. "Кредо либерала" тоже претендует на то, чтобы быть программным политическим текстом, который, как надеется автор, станет руководством к действию для адептов новой, уже либеральной революции.

Кругман не собирается быть беспристрастным. В "Кредо либерала" он предстает не как наделенный высокими регалиями рафинированный академический экономист, а как ученый, ставший политиком, который жонглирует экономическими тезисами для достижения желаемого политического эффекта. При этом сам автор искренне уверен в том, что любое его политическое заявление если не доказуемо научно, то, по крайней мере, верно на уровне представлений здравого смысла о справедливом и должном. Такая позиция становится более понятной, когда читаешь признание Кругмана, что политика важнее экономики и что экономика в конечном счете есть производная политики.

Не случайно критики диагностировали в книге отсутствие экономической теории, тенденциозный, опять-таки в свете политических взглядов автора, подбор фактов и свели ее содержание к пропаганде выкачивания денег из богатых, потому что заслуженный ученый Пол Кругман убежден в справедливости такой экономической политики. Рецепция "Кредо либерала" в Америке была очень "партийной". Прогрессивные либералы, занимающие крайне левый фланг Демократической партии, приняли ее, как и желал автор, в качестве программного труда, рассказывающего о том, как надо политически правильно понимать американскую историю последних 130 лет и как следует действовать дальше, в случае победы на выборах прогрессивного движения. Республиканцы увидели в ней крайне пристрастный идеологический памфлет, который полностью отказывает современному консерватизму в здравом смысле. Умеренные либералы, в свою очередь, отнеслись c большой осторожностью. Так, например, рецензия Дэвида Кеннеди в родной для Кругмана газете The New York Times была более чем сдержанной на похвалы. Причина - в политическом радикализме Нобелевского лауреата. Кругман-политик уже давно вызывает симпатии только у радикалов.

Радикализм проявляется в том, что главной задачей книги становится не столько формулирование позитивной прогрессивной программы для Демократической партии, сколько полное интеллектуальное уничтожение американского консерватизма. Для Кругмана современный американский консерватизм, берущий политические истоки от Голдуотера, Никсона и Рейгана, просто не имеет права на существование. Он настойчиво убеждает своего читателя, что консерватизм в Америке равнозначен расизму и авторитаризму, в то время как прогрессивный либерализм (который парадоксальным образом становится по-настоящему консервативным, отстаивая послевоенное государство всеобщего благосостояния) отстаивает демократические и социальные гарантии в интересах большинства.

Для Кругмана есть только одна партия с правильной политической позицией. Быть либералом означает быть прогрессистом, быть прогрессистом - голосовать за Демократическую партию. Про республиканцев он пишет, что "американская плутократия" оказалась достаточно богатой, чтобы купить себе собственную партию. "Великая старая партия" контролируется богачами через горстку религиозных и экономических радикалов и проводит политику в интересах богатых американцев, обманывая большинство избирателей и играя на их расистских комплексах.

Читатель, знакомый с произведениями классиков марксизма-ленинизма и стилем газеты "Правда" советских времен, должен быть готов к тому, что обнаружит у Кругмана множество стилистических и аргументативных сходств. В свою очередь, для читателя сколько-нибудь знакомого с реалиями американской политики и тем, какое место в ней занимают воззрения Пола Кругмана, показательная порка консерватизма превращается в анамнез политической радикализации и "партийности" самого автора. Книга поучительна в том смысле, как, выдавая позицию оппонента за пример крайнего радикализма и оторванности от реальности, можно самому стать радикалом, который выстраивает для себя альтернативную реальность с четко прочерченными границами добра и зла, и потом выдавать эту картину за голос здравого смысла.

Прежде чем приступать к содержанию книги, нужно оговориться о значении слова "либерал". Либералами в американской политике называют представителей прогрессивного движения, выступающих за масштабное перераспределение богатства через высокие прогрессивные налоги, за большие государственные расходы, сильные профсоюзы и построение государства всеобщего благосостояния. Герои Кругмана - Кейнс как экономический теоретик и Франклин Рузвельт как политический практик Нового курса, создавшего американскую, незавершенную социального государства.

В "Кредо либерала" свои политические взгляды Кругман представляет через либеральную интерпретацию американской истории, начиная с 1870 года и до наших дней. Если кратко описать цикл, который прошла Америка, то неравенство в распределении доходов сменило послевоенное равенство, ставшее результатом войны и Нового курса. На смену этому относительному равенству пришла эпоха нового неравенства, которая, в свою очередь, стала результатом консервативной революции. Экономический цикл четко соответствует политическому. Автор пишет, что "в американской истории последних десятилетий заметны две тенденции, графически представимые в виде парабол: в экономике - переход от экстремального неравенства к относительному равенству и обратно, в политике - от крайней поляризации к сотрудничеству и вспять. Развитие обеих тенденций происходило параллельно: золотой век материального равенства в целом совпал с периодом политического сотрудничества".

Эпоха до Нового курса называется автором долгим "позолоченным веком". В этот период Америку отличало большое неравенство в распределении доходов. Страной управляла "плутократия" из крупных промышленников и банкиров. Наличие значительного разрыва в доходах в "позолоченный век" автор подтверждает, обращаясь к точно известному числу сверхбогатых американцев. Число миллиардеров в 1900 году составляло 22 человека, в 1925 - 32, в 1957 - 16, в 1968 - 13, в 2008 - 160. Главным отличием "долгого позолоченного века" от современной эпохи неравенства является то, что от экономического роста тогда выигрывали все классы общества. Вместе с богатыми росло и благосостояние всех остальных граждан.

Новый курс и Вторая мировая война стали причиной сокращения разрыва в доходах в 1920 - 1940-х годах, что привело к наступлению золотого века американской истории в 1950-х. Прогрессивное налогообложение и мощные государственные социальные программы практически уничтожили сверхбогатых американцев и создали общество процветающего среднего класса. Помимо относительного равенства, эта эпоха отличалась политическим компромиссом. Позиции республиканцев и демократов мало отличались друг от друга. Экономический успех общества среднего класса не оставил республиканцам ничего иного, как смириться с достижениями Нового курса. Америка стала центристской страной, в которой республиканцы в лице Эйзенхауэра и отчасти Никсона правили, как либералы.

Выравнивание доходов продолжалось более 30 лет и сопровождалось бурным экономическим ростом. Этот факт позволяет Кругману прийти к выводу, что справедливая социальная политика совместима с сильным экономическим ростом. Проблемы у общества среднего класса начались в 1960-х, в годы "неблагополучного процветания". Несмотря на то что бурный экономический подъем продолжался все 1960-е, в 1966 году 71 % американцев посчитал, что страна движется в неправильном направлении. У американцев появилось стойкое ощущение распада общества. Причина состояла в смешении разнообразных факторов. Популярность демократов подкосила проблема гражданских прав, неожиданный для них рост преступности, вылившийся в городские бунты, и неприятие "молчаливым большинством" новой контркультуры.

Электоральные успехи демократической партии были обусловлены существованием сложной коалиции из профсоюзов с Севера, левых интеллектуалов и бедного Юга, который был заинтересован в щедрой финансовой помощи от федерального правительства. В обмен на поддержку либеральной политики демократы были готовы мириться с сегрегацией на Юге. По словам Кругмана, южане также поддерживали демократов, потому что были разозлены на республиканца Линкольна. После подписания президентом Джонсоном Акта о гражданских правах демократы начали постепенно утрачивать позиции на Юге. Кругман называет и другую причину: южане перестали одобрять расширение социальной помощи, так как большинство ее получателей в южных штатах были черными.

С 1957 по 1970 годы преступность в США выросла втрое. Кругман настаивает, что "мы почти не знаем, отчего она вообще растет или падает". Города вдруг стали опасными. Взрыв преступности оказался полностью неожиданным для либералов, поскольку "пошли прахом их надежды на то, что социальная справедливость будет вознаграждена добропорядочным поведением членов общества". Рост преступности автор все же предлагает объяснять демографией: в городах промышленного севера оказалось много молодых мужчин, прежде всего чернокожих, которые вдруг столкнулись с тем, что промышленность эмигрировала в пригороды вместе со значительным белым населением. Государство помогло им пособиями, а не работой. Консерватор здесь мог бы возразить, что государственные пособия, приближающиеся к уровню минимальной зарплаты, дестимулировали их на поиск работы и отъезд из депрессивных городов. Но в кругмановской реальности виновным в том, что чернокожие в городах устраивать бунты, оказывается расизм (белые не помогли с поиском работы и провоцировали чернокожих), а не социальная политика государства. Как результат, в головах белых избирателей преступность и бунты ассоциировались с ростом социальных расходов.

Падение реальных доходов американцев наблюдалось с 1970-х и совпало по времени с началом краха профсоюзного движения - одного из фундаментов демократической коалиции. При этом Кругман лишь мельком говорит о тяжелом экономическом кризисе конца 1970-х, о стагфляции, которая не вписывалась в классическое кейнсианство. С 1980-х годов намечается новая тенденция к углублению неравенства. Так, во время послевоенного подъема прирост реального дохода типичной американской семьи был равен 2,7 %, а после 1980 - 0,7 %. Экономический подъем 1980-х, по мнению автора, не сопровождался улучшением жизни большинства американцев. Согласно Кругману, бум рейганомики был полностью иллюзорен: богатые богатели все больше, а средний класс догонял их все меньше. Произошло и углубление поляризации в политике. Впервом десятилетии XXI века неравенство в доходах стало столь же велико, как и в 1920-е годы, а политическая поляризация обострилась как никогда прежде.

Причины роста неравенства лежат в политике, а не в экономике. Кругман выступает против убеждения, согласно которому причинно-следственная зависимость прослеживается от экономики к политике: например, будто технологические факторы и глобализация стали объективными причинами роста неравенства. Причинно-следственная связь носит обратный характер: "усугубление неравенства было обусловлено главным образом ростом политической поляризации". Политика играет решающую роль как в стимулировании равенства, так и в стимулировании неравенства: и то и то всегда является политическим выбором. В основе неравенства лежат институты и правовые нормы, которые изменяются под действием политической воли. Средний класс является целиком искусственным, рукотворным образованием. Своему существованию он обязан Новому курсу, а не действию стихийных рыночных сил или технологических революций. Напротив, для стихийных сил рынка характерно порождение неравенства, а не равенства. Свободный рынок может создавать много богатства, но не может "правильно" это богатство распределять, чтобы сделать общество справедливым. А поэтому, если рыночная экономика будет предоставлена самой себе, она не создаст средний класс.

Новой эпохе неравенства предшествовали политические решения Республиканской партии, полный контроль над которой в 1970-х установили радикальные консерваторы, "вознамерившиеся свергнуть достижения Нового курса". Консерваторы снизили ставки налогообложения наиболее высоких доходов, сократили социальные программы и подавили профсоюзы. Кругман указывает, что новое консервативное движение в принципе недемократично, поскольку действовало только в интересах богатого меньшинства. Главной проблемой тогда становится объяснение того, как партия, выражающая интересы меньшинства, смогла завоевать голоса большинства. "Как консерваторы смогли выиграть выборы, проводя политику, которая вредна для большей части людей, в те времена, когда процветание сделало средний класс таким сильным, каким он не был никогда в истории страны?" - вопрошает автор.

Кругман дает простой ответ. Помимо денег и различных махинаций, за успехами республиканцев стоит расизм. Расовая проблема - причина поворота от государства всеобщего благосостояния: она стоит за стремлением консерваторов отменить достижения экономической политики равенства. Расизм для Кругмана оказывается универсальным объясняющим конструктом. Американская история отягощена длительным опытом рабства, который сказывается до сих пор. Большинство поддерживает республиканцев (то есть голосует против своих экономических интересов, выступая за снижение налогов для сверхбогатых), потому что оно либо одурачено пропагандой правых, либо состоит из латентных расистов. Материально неблагополучный сторонник Республиканской партии - либо жертва пропаганды, либо расист.

Республиканцы смогли создать свою сложную коалицию. Ее столпы - мораль, свободный рынок и расизм, которые, согласно Кругману, пытаются разрушить демократию с разных сторон. Религиозные моралисты сделали так, чтобы человек смог возвыситься над своими материальными интересами и посмотреть на реальность сквозь призму культурных войн. Расисты говорили о том, что основной выигрыш от социального государства получают меньшинства. Сторонники свободного рынка апеллировали к тому, что от снижения налогов и дерегулирования выиграют все. Демократы же предстали в республиканской пропаганде как далекие от простого народа элитисты, сторонники абортов, атеисты и симпатизирующие меньшинствам.

В завершение книги Кругман формулирует программу для современного прогрессивного движения, которое должно возглавить Демократическая партия. Основная цель движения - завершение политики Нового курса или, как говорит Кругман, современный Новый курс. Такая политика приведет к уничтожению консервативного движения и сплочению граждан вокруг Демократической партии. Первостепенная задача на этом пути - создание всеобщей и общедоступной системы здравоохранения. Для выравнивания доходов и для финансирования системы здравоохранения необходимо ввести высокие прогрессивные налоги. Однако, добавляет Кругман, для последующей активной социальной политики, которая неизбежно последует за реформой системы здравоохранения, придется обложить высокими налогами не только сверхбогатых, но и сам средний класс - большинство, в интересах которого в конечном счете проводится вся политика государства всеобщего благосостояния. Средний класс нужно обложить высокими налогами в его же интересах, чтобы обеспечить больше социальной защиты в будущем, уверяет Кругман, приводя пример Европы.

Кругмановский экскурс в американскую историю позволяет сделать ряд более интересных выводов относительно предпосылок его рассуждений. Для американского экономиста демократия - это система, в которой большинство получает право решать все, в том числе, отнимать ли деньги и собственность у меньшинства или нет. Если большинство ограничивается в таком праве, то это, согласно Кругману, равноценно авторитаризму. Права собственности в такой картине мира вторичны по отношению к правам большинства. Большинство имеет право, руководствуясь логикой справедливости (то есть представлением о том, что большинство принимает решения, а не меньшинство), отнять собственность у меньшинства. Все это подкрепляется убеждением в том, что такая справедливость может быть экономически эффективной. Таким образом, в кругмановской демократии права индивидов растворяются, их заменяет логика справедливого действия большинства. Общество не может быть справедливым, если права богатого индивида ценятся так же, как права менее богатого большинства. Такая демократия рискует превратиться в систему, в которой права нестабильны и меняются вместе с подушевым доходом. С другой стороны, взгляды Кругмана на демократию отличаются крайним элитизмом. Она не может без прогрессивного правительства, которое направляют правильные экономисты, разделяющие правильные, кейнсианские, макроэкономические концепции.

Логика рассуждений американского экономиста наводит на мысль, что с его точки зрения невозможно, чтобы консерваторы искренне разделяли бы свои представления о справедливом обществе - столь же искренне, как и Кругман свои. Для него люди просто не могут действовать против своих экономических интересов, если их хорошо понимают. Экономические интересы граждан состоят в том, чтобы большинство перераспределяло доходы в свою пользу. Бедный должен хотеть высоких налогов для богатых. В противном случае он не понимает своих экономических интересов. Кроме экономических интересов, все остальные становятся ирреальными. При этом Кругман считает, что экономические интересы могут поддаваться искажению посредством политики, которая опять-таки исходит из экономических интересов. Люди не могут искренне верить в свободное общество, в котором правительство ограничено, налоги низкие, успешные получают вознаграждение за свои успехи, а собственность является фундаментальным институтом. Более того, они не голосуют за политиков-атеистов, представителей нетрадиционной сексуальной ориентации, цветных, сторонников абортов, потому что одурачены республиканской пропагандой, отвлекающей их от своих интересов, и только поэтому. Культурные противостояния и конфликты не имеют смысла. Кругман с легкостью отвергает стремление людей, не желающих всевластия государственной бюрократии, жить в обществе с минимальным государством. Для него они - опасные радикалы и марионетки в руках крупных корпораций. Парадоксально, но в такой логике люди вообще не могут хотеть свободы как возможности защититься от принуждения со стороны других. Они могут только хотеть принуждать других платить высокие налоги в своих интересах. Однако если вы не верите в то, что другие могут иметь убеждения, выходящие за пределы их экономических интересов, фундамент ваших собственных убеждений оказывается под вопросом. Несмотря на то что уничтожение консерватизма, затеянное Кругманом, похоже местами на карикатуру, "Кредо либерала" - очень показательная работа по современному американскому левому либерализму, со всем набором присущих ему недостатков, комплексов и страхов.

ИА "АМИ-центр" (Барнаул) 05.12.2009

Издательство "Европа" выпустило книгу "Победители и проигравшие. Местные выборы 11 октября" под редакцией президента Фонда эффективной политики, члена Общественной палаты Российской Федерации Глеба Павловского, посвященную анализу итогов осеннего единого дня голосования. Об этом сообщает сегодня, 5 декабря, пресс-служба ЦИК России.

Выборы 11 октября 2009 года, по мнению авторов, можно назвать модельными в том политическом смысле, который они несут: в возросшем значении муниципальных и региональных избирательных кампаний, в повышении ответственности всех партий, в борьбе за результат и за интерпретацию результата.

В предисловии к изданию член ЦИК России Игорь Борисов отметил, что демократия должна последовательно совершенствоваться в интересах защиты прав каждого человека. Об этом, в частности, свидетельствует последовательное развитие российской избирательной системы.

"Реформирование российской избирательной системы продолжается с развитием нашего общества. Мы никогда не забываем, что избирательная система может быть эффективной лишь в той мере, в какой она опирается и соответствует демократической культуре населения", - подчеркнул И. Борисов.

"Горячая книга"
© Издательство "Европа", 2005-2006 Rambler's Top100 Rambler's Top100 Яндекс цитирования